Но есть русское дворянство как дух, как мир известных, из рода в род завещаемых и свято сберегаемых преданий! Отвергать этот дух, этот мир преданий может только тот, кто хочет их отвергать, кто находит в себе причины их отвергать, и чем больше решимости к такому отрицанию, и чем больше ненависти в такой решимости, тем более доказательств, что этот дух есть что-то сильное и живучее, ибо не стоило бы ненавидеть и отрицать то, чего нет!" (Гр, 1873, No 51, 17 декабря, стр. 1360). Однако "дух преданий, традиций чести и долга" рассматривается в этой статье в отрыве от "духа образованности". "Екатерининские люди более сделали этим духом (чести и долга, -- ред.), чем своим образованием, и с тех пор, следя за историею России по настоящее время, трудно не видеть, как много чрезвычайных подвигов свершило русское государство при самом ничтожном уровне образования, но при постоянном влиянии на события духа русского дворянства...". В сознании же Достоевского "дух образованности" неотделим от "духа чести и долга". Дворянство для Версилова -- хранитель "чести, света, науки и высшей идеи" (см.: наст. изд., т. XIII, стр. 177). К "верхнему разряду людей", по его мнению, дает право примкнуть "подвиг чести, науки и доблести" (там же). В черновых монологах Версилова о "дворянстве и лучших людях" понятие "дворянин" -- символ человека образованного, который должен "опять стать во главе общества". Следует отметить, что идея противопоставления "духа образованности" русского дворянства духу предания в статье "Гражданина" вызвала резкое неприятие Н. К. Михайловского уже в No 1 "Отечественных записок" за 1874 г.: "Труднее всего постичь, зачем он ("Гражданин", -- ред.) столь многократно противопоставляет дух образованности духу русского дворянства, будто уж это совершенно непримиримые духи... Неужели ... между духом русского дворянства и духом образованности лежит целая пропасть?". {Н. К. Михайловский отметил также противоречивое отношение автора статьи к надвигающейся военной реформе и неопределенность в общей их оценке (ОЗ, 1874, No 1, стр. 151--155).} Так, в рецензии на статью "Гражданина" выявилось совпадение между Михайловским и Достоевским в интерпретации одной из главных черт "духа русского дворянства". Достоевский с этой рецензией Михайловского был знаком. {О чтении Достоевским NoNo 1--4 "Отечественных записок" за 1874 г. см. ниже, стр. 291.}

"Идеальная" сущность дворянина и его реальное историческое лицо противопоставляются в статье "Гражданина" (1874, No 13--14) "Еще слово о дворянстве": "...с одной стороны, всякий здравомыслящий русский сознает необходимость в настоящее время какого-либо передового, но в то же время нравственно спокойного, убежденного и тесно объединенного сословия, которое, независимо от правительства, могло бы стоять на высоте верного понимания задач и нужд внутренней жизни России, а с другой -- всякий в то же время почему-то предчувствует, как далеко наше русское дворянство от этой исторической роли <...> Минута для дворянства русского, поместного, в родословные книги по губерниям вписанного, настала весьма важная. Теперь не во фразах и не в заверениях дело, а в деле. Оно должно или доказать, что оно есть живое тело с умом и сердцем, или доказать, что правы те, которые его не признают. Средины нет!" Указанные статьи о дворянстве (особенно за подписью ***) перекликаются в ряде своих положений с циклом заметок Р. А. Фадеева "Чем нам быть?", которые печатались в газете "Русский мир" с 21 марта по 30 августа 1874 г., а затем вышли отдельным изданием под заглавием "Русское общество в настоящем и будущем" (СПб., 1874). 23 сентября "Гражданин" (1874, No 38) откликается на работу Фадеева рецензией Е. Белова: "Автор "Чем нам бить?", -- пишет Белов, -- совершенно справедливо говорит, "что единственный общественный слой в России, не только достаточно образованный, не только проникнутый в известной мере историческими преданиями, но единственный, сохранивший хотя некоторую привычку к связности <...> есть дворянство, и только оно"". Приветствуя работу Фадеева в целом, Белов не приемлет, однако, мысли автора о том, "что дворянство не может быть самостоятельным сословием в государстве", поскольку "оно есть творение верховной власти". Книга Фадеева вышла в Петербурге осенью 1874 г. {См. письма к Р. А. Фадееву И. С. Аксакова, В. И. Васильчикова, С. М. Воронцова от 12, 16 и 28 ноября 1874 г.: ЦГИА, ф. 1100, он. 1, NoNo 36, 37, 39.} Летом 1875 г. Достоевский посвящает ее анализу {Подробнее о Р. А. Фадееве и его работе см.: Е. И. Семенов. У истоков романа "Подросток". РЛ, 1973, No 3, стр. 107--116.} ряд страниц в записной тетради. Именно к этому времени относятся записи в черновиках к "Подростку" о "воспитательном" периоде русской истории и употребляемое в книге Фадеева понятие "высший культурный тип", {Это понятие, используемое в книге Фадеева, генетически восходит, по-видимому, к теории "культурно-исторических типов", развиваемой в работе Н. Я. Данилевского "Россия и Европа". С этой работой Фадеев был знаком и разделял ее общую концепцию (см. об этом: Р. А. Фадеев. Наш военный вопрос. СПб., 1873). Факт "весьма близкого" совпадения мыслей Фадеева по "восточному вопросу" с положениями Данилевского отмечался в одной из рецензий "Гражданина" (1873, No 44, 29 октября, стр. 1180).} которое вводится Достоевским в исповедь Версилова с прямой ссылкой на автора работы "Чем нам быть?" (см. ниже, стр. 333). В это же время в списке книг "необходимых", приведенном в записной тетради (1875), отмечаются Достоевским труд А. В. Романовича-Славатинского "Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права" (СПб., 1870) и книга К). Самарина и Ф. Дмитриева "Революционный консерватизм" (Берлин, 1875), направленная против Р. Фадеева.

Версилов ощущает свою оторванность от "почвы", от коренных русских верований, сознает свое "безобразие". Возводя истоки этой оторванности к периоду петровских преобразований, он, однако, не односторонен в общей философско-исторической оценке их. Говоря о "неуважении к самим себе" как непременном "условии" общества, созданного по плану Петра, Версилов отмечает: "Петр Великий нас сделал гражданами Европы, и мы понесли общечеловеческое соединение идей" (XVI, 416). А в одной из авторских характеристик Достоевский подчеркивает: "ОН еще раз. Помещик, деспот, сильный ум, настолько критический, чтоб не стать ни славянофилом, ни западником" (XVI, 181). Исследуя положительные возможности русского дворянства, Достоевский возвращается к проблематике статьи "Два лагеря теоретиков". {О полемике вокруг темы дворянства в 1860-е годы см. в комментариях к роману "Игрок" (наст. изд., т. V, стр. 399--400). См. также: Кир по тип, Достоевский, стр. 73--108.} Крайности славянофильства и западничества, мешающие "лучшим людям" объединиться, -- одинаково неприемлемы для него. Но попытка Версилова примирить эти крайности существенно дополняет собою ряд обстоятельств, обрекающих его на "двойничество", и кончается крахом.

Истоки замысла "Подростка" связаны, таким образом, во многом с редакторской деятельностью Достоевского в "Гражданине". Соотнося искания героя своего романа с философской интерпретацией действительности, характерной для периода подведения итогов первого пореформенного десятилетия, Достоевский пишет в августе 1874 г.: "Он ищет руководящую нить неведения, добра и зла, чего нет в нашем обществе, этого жаждет он, ищет чутьем, и в этом цель романа" (XVI, 71).

2

Понятие "беспорядок" употребляется Достоевским и в "Идиоте", и в "Бесах". Русская историческая действительность 60-х годов узаконивает "бесправильность, отрицание долга <...> бесстрашие перед преступлением, эгоизм" (XVI, 53). В "Подростке" понятие "беспорядок" вносится Версиловым в сознание Аркадия еще в период оформления замысла (XVI, 101). В это время слово "беспорядок" -- и один из возможных вариантов заглавия романа. Основываясь на анализе "Выбранных мест из "Переписки с друзьями"" и других поздних сочинений Гоголя, В. Я. Кирпотин полагает, что и слово, и само понятие "беспорядок" Достоевский "заимствует" у Гоголя (см.: В. Я. Кирпотин. У истоков романа-трагедии. Достоевский -- Пушкин -- Гоголь. В кн.: Достоевский и русские писатели, стр. 27). Но хотя тема разложения общества в целом и дезинтеграции личности, в частности, -- одна из стержневых для Гоголя, {См.: Е. А. Смирнова. Творчество Гоголя как явление русской Демократической мысли первой половины XIX века. В кн.: Освободительное Движение в России. Межвузовский сборник, No 2. Саратов, 1971, стр. 73--93.} вряд ли возможно говорить о заимствовании Достоевским у Гоголя понятия "беспорядок". Другое дело -- возможность и закономерность для исследователя соотносить это понятие и его идейно-художественную реализацию у обоих писателей (при том глубочайшем внимании, которое проявлял Достоевский к Гоголю на протяжении всей жизни {Если же говорить о "Подростке", то следует отметить, что уже в первом наброске к роману есть запись: "описание эффекта чтений Гоголя" (XVI, 5). Ассоциативные обращения к Гоголю в дальнейших текстах черновиков неоднократны.}).

В первых набросках к роману, датируемых февралем -- апрелем, намечаются темы, разработка которых содержит в себе максимальные возможности для реализации намеченной идеи. Основной сюжетный контур целого ряда тем -- "случайное семейство" (тот же контур ощутим уже в "Игроке" и "Идиоте"): мать, вышедшая вторично замуж, сведенные дети, их страдания; зло, смерть матери и протест детей; добро, боец за правду, его одиночество. С представлением о нем соотносится образ школьного учителя, возникающий рядом с протестующими и уходящими из семьи детьми. Он сам "взрослый ребенок и лишь проникнут сильнейшим живым и страдальческим чувством любви к детям" (XVI, 6). Разница между ним и детьми лишь в жизненном опыте и степени выстраданности права на соучастие. Одновременно, в связи с идеями коммунизма, которые проповедует герой, возникает тема "искушения дьявола". В своих истоках образ школьного учителя восходит и к князю Мышкину -- "положительно прекрасному человеку", -- и к "идеальному учителю" -- герою неосуществленного замысла "Зависть". Причастен он отдельными гранями своей личности (ОН и дети) и к будущему Алеше Карамазову.

Одновременно возникает образ "замученного ребенка". Смерть его ассоциируется у Достоевского с финалом возможной фантастической поэмы-романа: "будущее общество, коммуна, восстание в Париже, победа, 200 миллионов голов, страшные язвы, разврат, истребление искусств, библиотек, замученный ребенок. Споры, беззаконие. Смерть" (XVI, 5). {А. С. Долинин не без основания считает, что этот план восходит к "бессмысленному бреду" Раскольникова: началась мировая катастрофа, "целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали <...> Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями <...> кололись и резались, кусали и ели друг друга <...> Оставили самые обыкновенные ремесла <...> остановилось земледелие <...> Начались пожары, начался голод. Все и всё погибло..." (наст. изд., т. VI, стр. 419--420). Указанная запись связана, возможно, и с рецензией H. H. Страхова (3, 1871, No 10--11, отд. II, стр. 1--37) на следующие работы о Парижской коммуне: Франциск Сарсе. Осада Парижа. 1870--1871. Впечатления и воспоминания. (Перевод с пятого французского издания). СПб., 1871; Красные клубы во время осады Парижа. Сочинение Молинари. Перевод с французского. СПб., 1871; Черная книга Парижской коммуны. Разоблачение "Интернационала". Перевод с французского. СПб., 1871; La Révolution plébéienne. Lettres à Junius. Bruxelles, Juin, 1871. В обширном анализе этих работ неоднократно говорится о "потоках крови, горах трупов, городах в пламени", о пожарах в Париже, "сожжении Тюильри", разрушении памятников искусства, "грабеже церквей". Здесь же Страхов обосновывает мысль о "невозможности измерять достоинство учения числом голов, его принимающих". Сходная трактовка идей западноевропейского социализма нашла отражение в "Бесах" (см.: наст. изд., т. X, стр. 77; т. XII, стр. 289).} Мелькает фигура застрелившегося человека. Рядом с ним -- то "бес вроде Фауста", то молодой человек, прежний товарищ.

Все эти наброски уже в начальный период работы подчиняются главенствующей мысли: "РОМАН О ДЕТЯХ, ЕДИНСТВЕННО О ДЕТЯХ, И О ГЕРОЕ-РЕБЕНКЕ" (XVI, 5). Это намерение настолько овладевает воображением Достоевского, что весной 1874 г. он обращается к А. Ф. Кони с просьбой познакомить его с арестантским отделением малолетних в тюремном замке. {Ответное письмо Кони от 7 мая см.: Кони, т. 8, стр. 38. -- Тюремный замок Достоевский посетил лишь 27 декабря 1875 г. (см. там же, стр. 352).} Его просьба имела реальные причины. 12 апреля в записной тетради сделана следующая запись: "Заговор детей составить свою детскую империю. Споры детей о республике и монархии. Дети заводят сношения с детьми-преступниками в тюремном замке. Дети -- поджигатели и губители поездов. Дети обращают черта. Дети -- развратники и атеисты. Ламберт. Andrieux" (XVI, 6).

Среди денежных расчетов от 24 марта 1874 г. упоминается воспитатель малолетних преступников Гасабов. За три дня до указанной даты в "С.-Петербургских ведомостях" от 21 марта была напечатана большая статья Е. И. Гасабова {Е. И. Гасабов -- учитель, автор ряда педагогических пособий. Еще в 1871 г. вышла его "Первая книга обучения чтению и письму. Руководство для учителя" (СПб.), в 1872 -- "Вторая книга после обучения чтению и письму, переходная книжка к чтению любой книги" (СПб.), в 1874 -- "Рассказы из путешествий. Вып. I" (СПб.).} "Из записок воспитателя малолетних преступников", в которой описывался повседневный быт детей в тюремном замке, анализировались характеры малолетних преступников и говорилось о роли воспитателя в определении судьбы этих детей. "Трудно представить себе, -- пишет Гасабов, -- чтобы человек, имея выбор между добром и злом, стал презирать первое и любить второе; еще труднее вообразить, чтоб он удержался от порока, когда с одной стороны его увлекает неотразимый поток обстоятельств, а с другой -- ему не на что опереться". Проникновение в психологию детей-преступников, отыскание путей к возрождению души ребенка Гасабов рассматривает в качестве своей главной задачи: "Первая неделя моей деятельности в тюрьме уходила, и еще мало было признаков, по которым можно бы было судить, за кого меня принимают дети <...> Первые мои шаги, первые мои отношения к ним должны были дышать любовью и сочувствием к ним, так как я был твердо убежден, что нигде вообще, а между детьми-арестантами б особенности, воспитание немыслимо без взаимного доверия и без любви". Давая сжатые зарисовки различных типов "детей-арестантов", "детей-преступников" и говоря о причинах их заключения в тюремный замок, Гасабов упоминает об одном "питомце", помещенном в тюремный замок за "кражу бриллиантов". Именно мотив необоснованного обвинения Подростка в "краже бриллиантов" проходит через все подготовительные материалы, трансформируясь уже на последней стадии работы в обвинение в краже денег на рулетке у Зерщикова. В статье Е. И. Гасабова упоминается работа В. Никитина "Дети-преступники и их судьба", помещенная в No 1 "Вестника Европы" за 1874 г. и посвященная обитателям того же тюремного замка. Автор этой работы, описывая историю переселения детей-преступников из общего исправительного учреждения в тюремный замок, касается детей-развратников.