Личность школьного учителя Е. И. Гасабова привлекла внимание Достоевского еще в конце 1873 г. 15 октября в "Гражданине" (1873, No 42) был помещен отчет о докладе Гасабова в Петербургском педагогическом обществе. Сделанный им анализ катастрофически безысходною состояния народного образования в Орловской губернии "добросовестностью своего изложения, -- сообщалось в "Гражданине", -- по-видимому, огорошил оптимистов-педагогов, которые жили до этого реферата в полной уверенности, что народное образование идет великолепно". В следующем номере "Гражданина") (No 43, 22 октября) доклад Гасабова, расцениваемый как "подвиг мужества", явился поводом для пространной статьи "Что нам нужно в деле образования народа?", посвященной личности школьного учителя. Автор работы, выступивший под псевдонимом "К... сельский педагог", развивает мысль о "мертвой" и "живой" школе, о "даре" и "призвании" учителя народной школы, который должен "начинать с азбуки не только учение, но самую жизнь; <...> привязать к себе учеников, привязать к себе их родителей, привязать к учению и тех и других, каждую личность <...> понять, новую среду изучить до оттенков и с тем вместе жить для самого себя собственною жизнью, то есть бороться с искушениями и всегда напоминать себе, что он учитель, то есть что носит для народа то же звание, которое удостоил носить Христос". В этом аспекте рассматривается в статье и вопрос об "учителе-атеисте". Проблематика данной статьи в "Гражданине", сама личность Гасабова и деятельность его в колонии малолетних преступников явились, на наш взгляд, прямым и существенным источником {Тема "преступных детей" восходит и к предшествующему творчеству Достоевского. См. например, неосуществленный замысел "Житие великого грешника" (наст. изд., т. IX, стр. 125--139).} начальных черновых набросков романа: первой записи -- "школьный учитель" и сформулированной почти вслед за ней центральной темы -- "роман о детях, единственно о детях, и о герое-ребенке". О значимости и важности проблематики указанной статьи "Гражданина" {Вслед за указанной статьей в "Гражданине" (раздел "Из Москвы") появились сообщения о приюте для малолетних преступников и устройстве в московском пересыльном замке школы для детей-преступников (см.: Гр, 1873, 29 октября, 12 ноября, NoNo 44, 46).} свидетельствуют и дальнейшая трансформация образа школьного учителя в Федоре Федоровиче, "любителе детей и атеисте", делающемся христианином, и та устойчивость темы "детской империи", в атмосферу которой сразу же погружается герой, появляющийся в черновых набросках и начале мая и длительное время называемый Достоевским "хищный тип", {Термин А. А. Григорьева (см.: А. А. Григорьев. Литературная деятельность графа Л. Толстого. (Статья вторая). Вр, 1862, No 9, отд. II, стр. 1--27; см. также: А. А. Григорьев. Литературная критика. Изд. "Художественная литература", М., 1967, стр. 512--541). В No 2 "Зари" за 1863 г. идея А. Григорьева о характерах "хищных" и "смирных" была изложена H. H. Страховым. Год спустя, полемизируя с Григорьевым и Страховым в повести "Вечный муж", Достоевский обращается к образу "хищного типа" (см.: И. З. Серман. Достоевский и Ап. Григорьев. В кн.: Достоевский и его время, стр. 140--142).} "ОН".
Появление "хищного типа" знаменует новый период в работе над замыслом. "ОН" организует весь материал набросков. Все действующие лица с ним соотносятся: сопоставляются либо противопоставляются. Все события призваны показать разные ипостаси его личности. Рождению этого образа способствовала полемика Достоевского с рецензией В. Г. Авсеенко на роман Е. Салиаса "Пугачевцы" (PB, 1874, No 4). Противопоставляя свое принципиальное несогласие с философской трактовкой "хищного типа" в романе Салиаса и анализом этого типа в рецензии Авсеенко, Достоевский так пишет о своем понимании его: "<...> у полнейшего хищника было бы даже и раскаяние, и все-таки продолжение всех грехов и страстей. Не понимают они хищного типа. NB. NB. Иметь в виду настоящий хищный тип в моем романе 1875 года. Это будет уже настоящий героический тип, выше публики и ее живой жизни <...> Страстность и огромная широкость. Самая подлая грубость с самым утонченным великодушием. И между тем, тем и сила этот характер, что эту бесконечную широкость преудобно выносит, так что ищет, наконец, груза и не находит. II обаятелен, и отвратителен (красный жучок, Ставрогин)" (XVI, 7). 4 мая делается запись: "Думать о хищном типе", и с этого дня начинается регулярная работа над романом. "Хищный тип" погружается в атмосферу действия. Он сносит пощечину, втайне мстит, выносит сильные впечатления, вступает в отношения с Княгиней. Атеизм определяется как главная сущность его характера. Фиксируется мысль о каком-то процесе, возле которого можно "попитаться". Мелькают действующие лица: Княгиня, Князь, "подлячишка" Жеромский, адвокат, "молодой человек (NB. Великий грешник)", который после целого ряда падений вдруг поднимается духом и достигает высших пределов в своем нравственном развитии, наконец -- Ламберт.
В Эмсе, куда Достоевский приезжает 12/24 нюня, продолжается разработка характера "хищного типа". Уясняется его "широкость", позволяющая вести две деятельности одновременно. Одна из них олицетворяет добро, другая -- зло, в его крайних проявлениях (ложь, разврат, преступление). Это -- в сфере его общений с другими. Чем определяется полярность характера его поступков? Свободен ли он в их выборе? Оказывается, что наедине с собой он смотрит на совершаемое им "с высокомерием и унынием" (XVI, 8). Его широкость не есть свобода. "Уныние" -- следствие отчаяния и обреченности на эту двойственность поступков. "Высокомерие" -- противостояние этой обреченности. Со страстью он бороться не только не хочет, но и "не может" (XVI, 8). Необходимость принять решение отдаляет. Делает зло -- и раскаивается. Выясняется возможность пределов колебаний "хищного типа" в сторону зла и добра, исследуется беспричинная прихотливость этих колебаний. Одновременно ставится задача: "Соединить роман: дети с этим, натуральнее" (XVI, 8). И с этого момента начинается сведение разных планов в один, оформление единого сюжета, первый вариант которого вырисовывается к 11/23 июля.
О трудностях работы над замыслом романа в этот период Достоевский писал А. Г. Достоевской: "...не могу еще ничего скомпоновать из романа" (16/28 нюня); "...начал работать (увы, только еще над планом, да и тот не дается)" (23 июня/5 июля). Сюжет, оформлявшийся в этот период, еще очень далек от окончательного. Но оба сюжета связывает общность темы и целый ряд мотивов, проходящих через все подготовительные материалы и играющих в окончательном тексте важнейшую роль: тема "случайною семейства" (уже содержащая в себе проблематику "отцов и детей"), мотивы -- странствий, пощечины, отказа от дуэли, отданного наследства, подкинутого младенца, документа как средства шантажа Княгини, рубки образов. {Часть из этих мотивов присутствует в ряде неосуществленных замыслов и планов 1868--1872 гг. См., например: "(Роман о князе и ростовщике)", "Житие великого грешника" и др. (наст. изд., т. IX, стр. 122--139).} Именно в этот период в сферу размышлении героев вторгаются и такие нравственно-психологические комплексы, как "право на бесчестье" и "право на страдание". Они пройдут через все подготовительные материалы и во многом определят расстановку действующих лиц в художественной структуре романа.
В центре набросков этого периода -- "хищный тип". Идет уяснение его социальной родословной. ОН -- то "праздный человек (прежний помещик, иыкуппые, заграница)" (XVI, 10); то -- "дурного рода, сын какого-то чиновника, по высший и известный человек по образованию. ОН, может быть, стыдится того, что дурного рода, и страдает" (XVI, 12); то -- "кандидат на судебные должности" (там же); то -- главный управляющий делами Князя. Авторские характеристики героя переплетаются с его самохарактеристиками. Отрывочные монологи перерастают в сцены исповедального характера. ОН наделяется "целым архивом выжитого" (XVI, 20), который дает право на снимание других. ОН говорит о себе уже в самый начальный период работы как о носителе "великой идеи" или "великой мысли", неподвластной формулировке, являющейся в чувстве, во впечатлении. Здесь Достоевский делает помету: ""великая мысль" -- это ЕГО частное техническое выражение; условиться на этот счет с читателем" (XVI, 20). Безграничность собственных колебаний в сторону зла и добра ЕГО мучит, ОН страдает от своей "живучести". Рядом с ним -- женщина, страстно влюбленная в него, с дочерью-подростком Лизой; по другому, более позднему варианту она -- жена ЕГО. У него связь с вдовой-княгиней, пленившейся его христианской проповедью (по другому варианту -- с женой Князя). ОН обольщает падчерицу. Мать ревнует, мучается и умирает, перед смертью влюбляясь в князя Голицына, который связан и с княгиней. Девочка вешается. И здесь вступает в силу философско-психологическая проблематика "Исповеди Ставрогина", "жучок" -- как символ "ловушки", "клетки", из которой нет выхода для личности, вступившей на путь своеволия, мотивирующей собственные поступки перед самим собой отсутствием границ между добром и злом. "Неотразимость раскаяния и невозможность жить после жучка <...> ЕГО губит сразу совершенно неотразимо бессознательное жизненное впечатление жалости, и ОН гибнет как муха" (XVI, 9). В этом факте гибели -- нечто качественно новое по сравнению с нравственно-психологическим состоянием Ставрогина в аналогичной ситуации. Искомый ИМ груз оказался существующим. ЕГО живучесть, мучающая его, обрывается. Смерть как свидетельство духовной жизни -- здесь ("Подросток") и жизнь как свидетельство духовной смерти -- там ("Бесы"). Проблема исповеди как средства спасения от нравственной гибели в акте публичного покаяния здесь пока еще не возникает.
Идущее из "Исповеди Ставрогина" символическое понятие "жучок" проходит через все черновые записи к роману, характеризуя переломный этап в духовной жизни ЕГО. Первоначально этот период мыслится Достоевским как завершающий жизненные метания героя и связывается то с самоубийством падчерицы, то -- жены, позднее -- пасынка. С появлением на страницах черновиков Макара Долгорукого понятие "жучок" следует почти всегда вслед за мотивом "рубки образов", хронологически и фактически связанной теперь со смертью Макара. Существенна запись, сделанная в августе 1875 г.: "Из жучка взять: об самоответственности, если сознал, и об золотом веке". Эта запись свидетельствует о том, что за понятием "жучок" стоит "Исповедь Ставрогина", воспринимаемая Достоевским как резервный идейно-художественный источник, существующий отдельно от напечатанного текста "Бесов". Вместе с тем центральная проблематика главы "У Тихона" -- обреченность попыток самосовершенствования, невозможность смирения гордости и в конечном счете возрождения для человека, оторванного от "почвы", -- остается ведущей при разработке одного из основных характеров в романе "Подросток".
Качественно иная ступень жизненных потенций героя, его способность совершать праведные подвиги, требует рассредоточения с его поступков, несущих зло. Они -- главная сущность его характера, но не вся сущность. Это -- "картина АТЕИСТА" (XVI, 10), но атеиста, который способен творить добро. Его "тайные добрые деяния" становятся известны "детской империи". Один героический мальчик поражается ими и становится его "обожателем". Главный же подвиг его связан с отношением к жене (по другим вариантам -- к невесте) мелькнувшего в первых набросках школьного учителя, "любителя детей" -- Федора Федоровича. Он -- младший брат ЕГО 27-ми лет. Тема случайного семейства подспудно направляет развитие сюжета. Рождается мысль: не сделать ли их братьями сводными? Федор Федорович -- лицо деятельное, отдавшее себя на службу людям, социалист и фанатик, "весь -- вера". Его необычайная нравственная высота, близость к народу, психологический строй, характер, отрешенность от обычных человеческих страстей, ряд биографических черт (женитьба "по уговору", отношения жены его с героем, с которыми и связан "праведный" подвиг героя) роднят Федора Федоровича с Макаром Долгоруким, появляющемся на страницах черновиков спустя два месяца, уже в тот период работы над романом, когда образ Федора Федоровича из замысла будет устранен. Он -- идеологический противник ЕГО, оппонент. Значительная часть записей этого периода представляет собою пробные наброски диалогов между братьями. Здесь следует отметить, что на протяжении очень короткого промежутка времени образ Федора Федоровича претерпевает сложную эволюцию. Первоначально он, подобно старшему брату, -- атеист. Но в отличие от старшего у него есть вера -- вера в революцию, он жаждет гибели современного ему общества ради будущего всеобщего обновления. Он -- идеальный герой, но в отличие от князя Мышкииа мыслящий атеистически. Атеист втайне (в коммунизм не верящий) и проповедник христианства въяве, старший брат пытается разрушить систему убеждений младшего, проповедника коммунизма. И здесь выступает на первый план та "идея-чувство", которая станет внутренней опорой противостояния Подростка в его споре с дергачевцами в окончательном тексте романа. Путь опровержения ЕГО Федор Федорович называет "только словами" и уходит спокойный. И вот здесь его свобода выбора подвергается испытанию. Отказавшись разделить христианские проповеди ЕГО, Федор Федорович поражается "подкинутым младенцем". Истины Христа становятся для него очевидными и в то же время соотносимыми с идеями социализма. Душа и сознание его оказываются подвластны лишь живому и непосредственному ощущению действительности. "Коммунизм" и христианство сливаются для него воедино: Федор Федорович видит в НЕМ лишь самоутверждение в добре и зле, самопризнание "права на бесчестье", безверие в нравственное возрождение человека. Для Федора Федоровича возможность совершенствования очевидна даже в тех, с кем связаны "кровь и пожары (драгоценности Тюильри)". Он говорит: "Я полагаю, что у тех, которые жгут, кровью обливает сердце" (XVI, 15).
А. С. Долинин первый высказал предположение о связи замысла "Подростка" с разделами статей Н. К. Михайловского (03, 1873, No 1, отд. II, стр. 160; No 2, отд. II, стр. 332--334), где речь идет о том, что "социализм вовсе не формула атеизма, а атеизм вовсе не главная, не основная сущность его". С размышлениями Достоевского на эту тему в статье "Две заметки редактора" и главах "Смятенный вид" и "Одна из современных фальшей" в "Дневнике писателя" за 1873 г. перекликается и попытка соединить в одной личности социализм и проповедь христианства. Образ Федора Федоровича исчезает со страниц черновиков задолго до оформления основных сюжетных линий. Проблема же соотношения социализма и атеизма остается и далее в сфере пристального внимания Достоевского. Именно ею определяется один из аспектов идейно-художественного исследования в романе темы долгушинцев. Она присутствует и в исповеди Версилова, особенно широко -- в черновых набросках его исповедальных монологов.
Уже давно исследователи обратили внимание на то, что изложенная Достоевским в письме к А. Н. Майкову от 11 декабря 1868 г. биография героя "Атеизма" в ряде моментов совпадает с биографией будущего Версилова как в конечном ее виде, так и в тех вариантах, которые претерпела она в ходе работы: возраст (45 лет), странствия по Европе, вериги, неоднократные встречи и диалоги с новым поколением (в черновиках -- с Васиным, Крафтом и др.). {См.: Долинин, стр. 45--47; Розенблюм, стр. 12 и др.; см. также комментарий к неосуществленному замыслу "Житие великого грешника": наст. изд., т. IX, стр. 499--524.} Но мотив "рубки образов", который возникает одновременно с характеристикой атеизма ЕГО, кардинально меняет концепцию замысла 1868 г. и делает Версилова антиподом героя "Атеизма". Разрушение личности, которое символизируется этим поступком Версилова, имеет свою аналогию в главе "У Тихона" ("Бесы"). И Ставрогин, и Версилов не могут быть либо "холодны", либо "горячи". Ни тот, ни другой не могут переступить "предпоследнюю верхнюю ступень до совершеннейшей веры" (теоретически существует проблема выбора -- "там перешагнет ли ее, нет ли", -- говорит Тихон Ставрогину). Ставрогин (в варианте "Исповеди") ломает распятие после чтения исповеди Тихоном и осознания того, что акт публичного покаяния признан Тихоном несостоятельным. Оно обречено, потому что выливается в подвиг-вызов, а не подвиг-смирение. Ставрогин вынужден признать правоту "проклятого психолога", но смириться с этим не может. Сломанное распятие -- ложное самоутверждение, символизирующее свободу выбора и волн, желание доказать самому себе способность стать "холодным", объективно свидетельствующее о духовной гибели героя и предопределяющее финал романа. Между "Бесами" и "Подростком" лежит "Дневник писателя" 1873 г. И в нем Достоевский пытается исследовать мотив "рубки образов", но в качественно ином варианте. {Д. С. Мережковский первый сравнил указанную сцену из "Дневника писателя" за 1873 г. и "рубку образов" Версиловым, справедливо сопоставив "одинаковость кощунства", совершившегося в "бессознательной стихии" и в "сознании русского народа" (Д. С. Мережковский. Л. Толстой и Достоевский. Религия. Т. II, ч. 2. СПб., 1909, стр. 95).} Герой главы "Влас" приходит "за страданием" в келью к старцу, исповедуясь в страшном грехе -- он поднял руку на образ божий. На пути самоутверждения, желая выиграть в споре "кто дерзостнее", он "по гордости" дал клятву пойти на любую дерзость и был поставлен перед необходимостью выстрелить в сооруженное им самим подобие распятия, которое в сознании его за секунду до выстрела обернулось образом. Здесь крестьянин ставится перед дилеммой, которая была поставлена перед дворянином в "Бесах". У крестьянина -- духовная победа, у дворянина -- духовное поражение. В "Подростке" дворянин вновь подвергается такому же испытанию: Версилов разбивает икону, завещанную ему крестьянином Макаром Долгоруким. Мотив "рубки образов" возникает в черновиках к "Подростку" одновременно с первыми записями о "хищном типе", во многом родственном Ставрогину. С появлением в начале сентября на страницах рукописей Макара икона связывается с ним: делается его собственностью и дарится им Версилову. В своем безграничном своеволии {О "своеволии" "оторванных от "почвы"" героев Достоевского, приводящем к отрицанию свободы, см.: Н. А. Бердяев. 1) Откровение о человеке в творчестве Достоевского. "Русская мысль", 1918, No 3--6, отд. II, стр. 39--61; 2) Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923. См. также: A. Wаliсki. Dostojewski a idea wolnosci. "Slavia orientalis", 1958, г. VII, No 2, s. 3--57.} брак с Софьей Андреевной Версилов может рассматривать лишь как свободно принятое решение. "Рубка образов" для него -- не только символ, но и следствие его внутренней раздвоенности, "подвиг гордости", влекущий за собой духовную, нравственную смерть. {О символическом значении мотива "рубки образов" в романе "Подросток" см.: A. Wаliсki. U krègu konserwatywnej utopii. Struktura i przemiany rosyjskiego stowianofilstwa. Warszawa, 1964, s. 446.} Такова идейно-художественная реализация одного из главных аспектов замысла "Атеизм" в разных ее вариантах. Эволюцию, которую претерпевает образ Федора Федоровича от атеизма к христианству, можно рассматривать, по-видимому, как попытку позитивного решения этого аспекта указанного замысла. {О соотношении понятий "атеизм и нравственность", "вера и нравственность" и о роли их в художественной структуре произведений Достоевского см., в частности, в кн.: R. L. Jackson. Dostoevsky's quest for form. A stude of his phiiosophy of art. New Haven--London, 1966, 274 p.}
Мотив "рубки образов" и родственные с ним ситуации в сюжете "Исповеди Ставрогина" и главе "Влас" "Дневника писателя" за 1873 г. имеют, возможно, определенную связь с фактом, приведенным в статье Д. И-ва [Д. Г. Извекова] "Один из малоизвестных литературных противников Феофана Прокоповича" (З, 1870, No 8). Статья воспроизводит полемику Дмитрия Кантемира с Феофаном Прокоповичем но поводу "Первого учения отрокам", или Катехизиса Прокоповича, написанного им в 1720 г. по распоряжению Петра I и отвечавшего петровским народнообразовательной и церковной реформам. Возражения Кантемира определяются мыслью об ответственности отцов за нравственное становление детей. В центре полемики -- отношение "отцов" и "отроков" к христианской иконе. Не подрывая иконо-почитания, Прокопович в своем толковании второй заповеди десятословня допускает ряд насмешливых суждений об иконе. Кантемир "защищает от нападок Феофана принятые и устоявшиеся от напоров времени традиции и обряды старой Руси", приводит развернутую аргументацию в защиту иконо-почитання, неприкосновенности иконы и "видимого изображения" креста. Страстность полемики Кантемира, как отмечает автор статьи в "Заре", во многом объяснялась широко распространившимися тогда протестантскими воззрениями на иконы. В качестве примера крайнего выражения таких воззрений и приводится "рубка образа" в Успенском соборе одним из русских еретиков петровского времени. Внимание, которое уделял Достоевский журналу "Заря" (см. его письма к H. H. Страхову за 1870 г.) и необычность (если не исключительность) мотива "рубки образов" делает факт знакомства писателя с указанной статьей в большой степени вероятным.