3

Почти одновременно с решением сделать ЕГО и Федора Федоровича братьями появляется мысль о третьем брате, почти мальчике. В будущем он окажется связанным с Ламбертом, впоследствии по планам этого же периода -- "воскресает в высший подвиг" (XVI, 21). Тематический стержень романа формулируется так: "...один брат -- атеист. Отчаяние. Другой -- весь фанатик. Третий -- будущее поколение, живая сила, новые люди. Перенес Lambert'a. (И -- новейшее поколение -- дети.)" (XVI, 16). Третий брат слушает диалоги старших, наблюдает за поступками ЕГО, видит несоответствие ЕГО действий и слов. В мальчике -- жажда идеала, который он хочет видеть в старшем брате. Поступки последнего разбивают веру мальчика, и он дает ЕМУ пощечину. Вслед за этим начинается их сближение. Младший брат делается объектом исповедей ЕГО. Именно в этот период рождается первый монолог младшего брата, проницающего в самую суть характера будущего Версилова: "Я видел, что это что-то не то, но в то же время в каждой выходке ЕГО, хоть и измышленной, было столько страдания надорванного и прожитого, что я не мог отстать от НЕГО или стать к НЕМУ равнодушным" (XVI, 21). Этот монолог вступает в полемику с прямым авторским утверждением. "Итак, -- констатирует автор, -- один брат -- атеист <...> Другой -- весь фанатик". Младший брат возражает: "Я всегда подозревал, что <...> ОН-то и есть фанатик" (XVI, 16, 21). В одном из набросков намечается характер взаимоотношений между НИМ и младшим братом, близкий к окончательной сюжетной схеме Версилов -- Ахмакова -- Подросток -- Ламберт: "Обоих замешать в одну и ту же интригу (с Княгиней). М<олодой> челов<ек> парализует ЕГО злодеяния. ОН, некоторое время, сходится с Ламбертом" (XVI, 21). Проводится параллельно-контрастное сравнение их жизненных путей. "В конце ОН погибает от жучка, а младший воскресает в высший подвиг". В авторском сознании младший браг стремительно завоевывает свои права. II одна из следующих записей -- от 11/23 июля 1874 г. -- открывается выделенными прописью словами: "ГЕРОЙ -- не ОН, а МАЛЬЧИК". А ниже добавлено: "ОН же только АКСЕССУАР, но какой зато аксессуар!!" (XVI, 24).

Раздвижение рамок замысла романа в июньский период было столь широко, что Достоевский писал Анне Григорьевне 24 июня/6 июля: "...мучусь над планом. Обилие плана -- вот главный недостаток. Когда рассмотрел его в целом, то вижу, что в нем соединилось 4 романа. Страхов всегда видел в этом мой недостаток. Но еще время есть".

11 (23) июля 1874 г. открывается новая, третья стадия в работе над замыслом романа. Он получает заглавие "Подросток". В центре -- два сведенных брата. Идет разработка идеологического стержня образа Подростка и дальнейшее развитие психологических мотивировок разнонаправленных устремлений ЕГО. Внимание писателя иногда сосредоточивается только на "хищном типе". Тогда Достоевский помечает для себя -- "ПОДРОСТКУ ПОБОЛЬШЕ РОЛИ" (XVI, 29) -- и делает будущего Аркадия заинтересованным и активным наблюдателем подвигов старшего брата ("и даже воинственных", в их числе -- снесения пощечины) и преступлений (раздирание рта ребенку-пасынку, обольщение падчерицы -- Лизы, самоубийство ее, связи с Княгиней и т. д.). Подросток выслушивает теоретические рассуждения ЕГО о непризнании в добродетели чего-либо натурального при одновременной усиленной проповеди христианства. Свобода выбора в добре и зле, сама осмысленность ее связывается ИМ с эсхатологическими учениями и ставится в зависимость от проблемы бессмертия души. В период, когда ЕГО внутренний хаос и разлад достигают наивысшей точки, сознаваемую собственную несвободу воли ОН оправдывает также личным волевым решением, свидетельствующим о его всесилии: "Теперь я только играю с дьяволом, но не возьмет он меня". Неслучайно тема "искушения дьявола" настойчиво повторяется между описаниями метаний героя и его диалогов с Подростком. Первоначально она лишь фиксируется перед пространным изложением внутреннего разлада героя. Затем развивается в противопоставлении идеалов Бога и Сатаны. Наконец следует запись: "Объяснение ЕГО: искушение Христово. 40 дней в пустыне. (Глава)" (XVI, 38). Изложение героем евангельской притчи об искушении Христа планируется в сюжетной канве романа в непосредственной близости от трагического финала и проходит через все черновики. В начале октября Достоевский собирается даже посвятить этой теме отдельную главу.

14 (26) июля Достоевский сообщает жене: "...очень работаю над планом, об этом ничего не пишу. Но если выйдет план удачный -- то работа пойдет как по маслу. То-то как бы вышел удачный план! А выйдет ли?" Следующее письмо датировано 16 (28) июля: "За работу надо садиться, а я всё еще над планом сижу. Стал ужасно на этот счет мнителен. Как бы только удачно начать!" Через день Достоевский повторяет: "Кое-что составил в плане, но и сам не знаю, доволен или нет".

В последующих черновых набросках июля месяца происходит, с одной стороны, смягчение образа ЕГО, некоторый отход от прежнего ставрогинского варианта (хотя он по-прежнему жесток с Лизой, которая не хочет ему покориться, раздирает рот пасынку); с другой -- стремительно расширяется сфера диалогов ЕГО и Подростка (который должен по планам "заступить ЕГО место на земле"). Проблемы бесконечности нравственного совершенствования, духовной опустошенности в России, неопределенности положительного идеала, одиночества носителей "великой идеи", судеб дворянства и роли его в период "всеобщего разложения", будущего России и человечества -- развиваются в ЕГО монологах почти в соответствии с окончательным текстом. Характер этих монологов, их тяготение к форме исповеди все больше свидетельствует о существенном разрыве в жизненном опыте и различиях в идейно-психологических платформах братьев. И по-видимому, не случайна запись от 18 (30) июля: "Встреча отца с приехавшим к нему из Москвы сыном, не выдержавшим классического экзамена. Отец хохочет, зовет сына чушкой, смеется над классицизмом, учит его бесчинствовать и проч." (XVI, 35). Это свидетельствует об уже рождающемся намерении поставить в центр романа отца и сына.

Необходимо отметить, что в рукописях июньского периода Подросток ведет дневник. В этом обстоятельстве нельзя не видеть истоков (хотя и чисто формальных) проблемы повествования, которая вскоре встанет перед Достоевским, -- вести рассказ от Я Подростка или от автора.

Из черновой сюжетной схемы замысла на этой стадии выпадает образ Федора Федоровича. Подросток погружается в атмосферу взаимоотношений брата, его "жены-рабы", Лизы и пасынка; брата -- Княгини -- Старого Князя (ее мужа) -- Молодого Князя (по одному из вариантов Княгиня и жена ЕГО -- сестры); вступает в какие-то отношения с детьми, которые хотят убить отца; заключает союз с Ламбертом. Выясняется характер отношения других к Подростку: жена брата его оберегает, Лиза оставляет ему предсмертное письмо, Ламберт затягивает в интригу с Княгиней. Даются развернутые психологические характеристики Старому Князю и Ламберту, во многом совпадающие с окончательным текстом. В Старом Князе (восходящем к "Дядюшкиному сну") -- элементы пародии на всю сложность идеологических исканий ЕГО. В Ламберте -- "мясо, материя, ужас".

Перед отъездом из Эмса, подводя итоги сделанному, Достоевский пишет жене 20 июля (1 августа): "Приготовил я здесь 2 плана романов и не знаю, на который решиться. Если в августе вполне устроимся, то в конце августа примусь писать".

Первая запись по возвращении в Россию сделана в Старой Руссе и датирована 4 августа. В выборе плана романа колебаний нет. В центр ставятся ОН и Подросток. Развернутые диалоги их, тематически совпадающие с июльскими, перемежаются набросками различных вариантов его биографии и констатацией психологических мотивов отдельных ЕГО поступков. В стремлении к максимальной внутренней свободе и желании быть самим собой ОН "загаливается" перед Подростком и женой, развращает их "полною своею откровенностью" (XVI, 40). Делает доброе дело (отдает наследство) и мучается от содеянного. Совершает злодейство (жена, Лиза, пасынок) и погибает от раскаяния, не выдерживает "красного жучка". В "игре с дьяволом" ОН терпит поражение, которое предвидит. Тем неутомимее в нем потребность в "живой жизни", обрести которую ему не дано. При неоднократном напоминании себе -- не покидать ни на минуту Подростка -- Достоевский выделяет "главное": "выдержать во всем рассказе тон несомненного превосходства ЕГО перед Подростком и всеми, несмотря ни на какие комические в НЕМ черты и ЕГО слабости, везде дать предчувствовать читателю, что ЕГО мучит в конце романа великая идея, и оправдать действительность ЕГО страдания" (XVI, 43). Открытие Подростком "глубины его страданий" и делается стержневой задачей фабулы. Этой записи предшествует ремарка Достоевского: "Не отец ли ОН современный, а Подросток сын ЕГО? (XVI, 41). Сначала речь идет о пасынке и отчиме, затем вновь ремарка: "Лучше, если ОТЕЦ родной" (XVI, 43). И совсем вскоре проблематика романа определяется так: "Отцы и дети" (XVI, 45). А сын, с его идеей Ротшильда, рассматривается как явление новое, идеалист, "неожиданное следствие нигилизма".