4

Аркадию Долгорукому 19 лет. Автор называет его Подростком. Так воспринимают его все действующие лица. В черновиках Аркадий говорит: "Все считают меня подростком" (XVI, 218). Он возражает против этого ("Какой я подросток! Разве растут в девятнадцать лет?" (XVI, 209)) и одновременно апеллирует к "сану юности незащищенного подростка" (XVI, 327). Аркадий ставится в обстоятельства, которые делают проблему выбора возможной и неизбежной. {О духовном потенциале Аркадия, сознательно названного Подростком, см.: Б. И. Бурсов. "Подросток" -- роман воспитания. "Аврора", 1971, No 11, стр. 64--71.} Возможность -- в его юности, незавершенности процесса становления. Неизбежность -- в том состоянии уже начавшегося распада его личности, морального и психического, который отмечает критическая сторона сознания самого героя (он чувствует в себе "душу паука"). Неизбежность и в авторской предрешенности.

Девятнадцатилетний возраст Аркадия в период описываемых им событий подчеркивается Достоевским уже в первых набросках к роману (XVI, 59, 71 и др.). Существенно при этом, что, соотнося понятие "подросток" с девятнадцатью годами Аркадия, Достоевский отмечает несоответствие между возрастом героя и традиционным толкованием возрастных границ определения "подросток". {В толковых словарях "подростковый" возраст ограничивается пределом 16--17 лет. Совершеннолетие же по законам Российского законодательства прошлого века относилось к 21 году. Следует отметить, что проблема совершеннолетня рассматривалась в статье И. Мечникова "Возраст вступления в брак", опубликованной в No 1 "Вестника Европы" за 1874 г.} "Я бы назвал его подростком, если б не минуло ему 19-ти лет" (XVI, 77). Обосновывая для себя право называть героя "подростком", Достоевский продолжает: "В самом деле, растут ли после 19 лет?" И отвечает: "Если не физически, так нравственно" (XVI, 77). Характерно и следующее объяснение Достоевского: "То, что его так запросто выписали, выслав ему деньги, из Москвы тетки, -- объясняется его 19-ю годами: и церемониться нечего, и разговаривать не стоит" (XVI, 59).

Здесь важно отметить то качественное отличие, которое разделяет 19-летнего Аркадия, участника событий, и 20-летнего Аркадия-повествователя. В подготовительных материалах оно определяется Достоевским неделю спустя после решения сделать Подростка центральным героем: "ГЛАВНАЯ ИДЕЯ. Подросток хотя и приезжает с готовой идеей, но вся мысль романа та, что он ищет руководящую нить поведения, добра и зла, чего нет в нашем обществе, этого жаждет он, ищет чутьем, и в этом цель романа" (XVI, 51; курсив наш, -- ред.). Вопросы о том, "что добро", "что зло", определяют характер взаимоотношений Аркадия с отцом на всех стадиях эволюции характера последнего: "ОН, видимо, жалеет его (Аркадия, -- ред.) иногда и хочет отвести от зла и даже указывает, что вот это зло, а не добро" (XVI, 51). Искания Подростка определяются Достоевским так: "О том, как он учится нигилизму, узнает, что добро, зло..." В окончательном тексте романа, анализируя сложную гамму чувств, переполнивших его после открытия связи Лизы с князем Сережей, Аркадий объясняет: "Отмечаю все эти подробности, чтоб показать, до какой степени я еще не укреплен был в разумении зла и добра") (XIII, 240). Обретение знаний о добре и зле и есть то новое качество, с которым вступает Подросток в 21-й год своей жизни, в период написания "исповеди". Об этом обретении, отделяющем л19-летнего Аркадия от 20-летнего, Достоевский неоднократно говорит в записях середины августа 1874 г.: "Кончается вопросом Подростка: где правда в жизни? (которой он и ищет во всё продолжение романа. И когда на последней странице он похоронил ЕГО, посетил Долгушина и проч., то грустная торжественная мысль: "Вступаю в жизнь". Гимн -- быть правым человеком. "Знаю, нашел, что добро и зло", -- говорит он". Несколько ниже Достоевский вновь повторяет: "Не забыть последние строки романа: "Теперь знаю: нашел, чего искал, что добро и зло"" (XVI, 63).

Возможно, что мысль Достоевского об обретении знаний о добре и зле на грани 20-летнего возраста, а потому и сам выбор возраста Аркадия (19 лет -- участник событий, 20 лет -- повествователь) в той или иной мере восходят к аналогичному ветхозаветному представлению.

Двадцать лет как исходный возраст зрелости в Библии отмечается неоднократно (см., например, Четвертую книгу Моисея, гл. I, ст. 4, 19, 21, 23, 25, 27, 29 и т. д.; гл. 32, ст. 12 и т. д.). Критерий же человеческой зрелости в источниках Ветхого завета связывается с обретением знания "что добро, что зло". "Люди сии, вышедшие из Египта, от двадцати лет и выше, знающие добро и зло, не увидят земли, о которой я клялся..." (Числа, гл. 32, ст. 12). От людей (двадцати лет и выше" отделяются дети, "которые не знают, что добро, что зло", "все малолетние, ничего не смыслящие" (гл. 14, ст. 20-- 24). По-видимому, аналогичные ассоциации связывают с тем же возрастом и образ Алеши Карамазова, представляя которого читателю в главе "Старцы" (перед поступлением Алеши в монастырь), Достоевский пишет: "Алеша был <...> девятнадцатилетний подросток". {Интересно отметить, что в "Вечном муже", говоря Александру Лобову о невозможности женитьбы в 19 лет, Вельчанинов замечает: "...человек девятнадцати лет даже и за себя самого -- отвечать не может" (см.: наст. изд., т. IX, стр. 91).} В период событий, описываемых в "Братьях Карамазовых", вышедшему из монастыря Алеше -- 20 лет. При всем различии той идеологической функции, которую выполняют Аркадий и Алеша в художественной структуре обоих романов об "отцах и детях", об определенной генетической связи между этими образами говорит упоминаемая Достоевским в черновиках к "Подростку" "Легенда об Алексее человеке божием", производящая на Аркадия "поражающее" впечатление. Как известно, житие Алексея человека божия и народный стих на эту тему явились поэтической основой, на которой строился образ Алеши Карамазова. {См. об этом: В. Е. Ветловская. Литературные и фольклорные источники "Братьев Карамазовых". В кн.: Достоевский и русские писатели, стр. 325--354.}

Сочетание понятия "подросток" со своими девятнадцатью годами сам Аркадий объясняет так: "Хотя я и не подросток, потому что мне тогда было уже 19 лет, но я назвал подростком потому, что меня многие тогда (прошлого года) этим именем звали" (XVI, 151). Необходимо сказать, что понятиям "подрастать", "подрастающее поколение", "подросток", "состояние подрастания" -- в статьях газетно-журнальной периодики начала 1870-х годов часто придавалось акцентное звучание. Еще в 1870 г. в журнале "Заря" (NoNo 6, 9) были опубликованы статьи "По случаю глухой поры" и "По случаю бессилия мысли и силы жизни", посвященные подрастающему поколению. Это понятие неоднократно выделяется в статье курсивом. Сам же автор выбирает псевдоним "Подрастающий". В No 31 "Гражданина" за 1873 г. подростки рассматриваются как "поколение, которое в школы не запихаешь". Употребляется понятие "подросток" и в очерке M. E. Салтыкова-Щедрина "Между делом", посвященном молодому поколению (ОЗ, 1873, No 11, отд. II, стр. 194).

Понятие "подросток" для характеристики молодого поколения до 21 года (возраст совершеннолетия) использует Р. Фадеев в книге "Русское общество в настоящем и будущем. (Чем нам быть?)". "Вестник Европы" (1874, No 8) печатает очерк Вас. И. Немировича-Данченко "Соловки. Воспоминания и рассказы из поездки с богомольцами". Одна из глав этого очерка названа "Монашек-подросток". Широкая распространенность производных от понятий "расти", "подрастать" обусловила тот иронический топ, который чувствуется по отношению к ним в статье Д. Л. Мордовцева "Земство и его деяния", опубликованной в "Отечественных записках" (1874, No 9): "...мы видим в себе некоторые несомненные признаки возмужалости, а по мнении других всё еще считаемся недоростком или только подросточком. Между тем наш исторический подросток умеет уже сам строить себе железные дороги, и притом с такими экономическими и финансовыми фокусами, до которых, пожалуй, не могли бы додуматься наши западные старшие братцы; наш подросток умеет вести земские дела, и притом так искусно, что на земские деньги устраивает земские банки для иностранцев на началах самого широкого непотизма и заставляет мужичков платить "железные подушные" в пользу разных концессионеров и строителей железных порог; подросток умеет вести судебные процессы с присяжными заседателями л защитниками такой неотразимой диалектики, которая заставляет присяжных верить, что дважды два -- стеариновая свечка, что Непенин -- добрый малый и что система Коперника -- ложь..." Представляется, что именно "текущая действительность" обусловила закрепление за Аркадием Долгоруким возрастного определения "подросток".

Непосредственным поводом размышлений Достоевского на тему поисков "детьми" (вне строгой возрастной границы) "добра и зла" послужила во многом статья Н. К. Михайловского о "Бесах" (ОЗ, 1873, No 2, отд. II, стр. 314-- 343). Интерпретируя позицию Достоевского, критик писал: "...воззрения Достоевского -- Шатова сводятся к следующему. Веками сложилась русская почва и русская правда, сложились известные понятия о добре и зле. Петровский переворот разделил народ на две части, из которых одна, меньшая, чем далее, тем более теряла смысл русской правды, а другая, большая, только слегка подернулась этим движением <...> По мере удаления от народной правды, народных понятий о добре и зле образованные citoyens du monde теряли всякое чутье в различении добра и зла, потому что вне народных преданий нет почвы для такого различения, на него не способны ни разум, ни наука" (там же, стр. 333. Курсив наш, -- ред.). И здесь же Михайловский добавлял: "Г-н Достоевский справедливо говорит, что барство извращает понятия о добре и зле, но с Петра ли оно началось?" (там же, стр. 334). К этим суждениям Михайловского Достоевский обратился первоначально в заключительной главе "Дневника писателя" за 1873 г. -- "Одна из современных фалыпей", где дал трактовку "добра" и "зла" как понятий исторически развивающихся и изложил свое понимание их социально этической сущности во времена "переходные", "времена потрясений в жизни людей, сомнений, отрицаний, скептицизма и шатости в основных общественных убеждениях". "Начало зла" -- в замене настоящего образования "нахальным отрицанием с чужого голоса", в господстве "материальных побуждений" над "высшей идеей", в воспитании "без почвы", вне "естественной правды", "в неуважении или равнодушии к отечеству и в насмешливом презрении к народу", "в вековом национальном подавлении в себе всякой независимости мысли, в понятии о сане европейца под непременным условием неуважения к самому себе как русскому человеку!" Начало добра -- в "возврате к народному корню, к узнанию русской души, к признанию духа народного".

Раскрытая в главе сущность понятий "добро" и "зло" в "переходное" время и стала объектом идейно-художественной реализации в работе над замыслом романа "Подросток" сразу же после принятого 23 июля 1874 г. решения сделать героем романа не ЕГО, а мальчика. Несколько дней спустя Достоевский так определяет сюжетную линию героя-мальчика: "О том, как он учится нигилизму и прочему, узнает, что добро, что зло" (XVI, 39). Неделей позднее начинается разработка диалогов (Подростка с НИМ и Васиным), раскрывающих путь этого "узнавания", и черновых вариантов исповеди Версилова, во многом также восходящей к указанной проблематике последней главы "Дневника писателя" за 1873 г.