Тесная связь главы "Одна из современных фальшей" с романом "Подросток" -- в том, что основным поводом для написания этой главы и причиной важнейшего изменения замысла романа (герой не ОН, а мальчик) явился один и тот же факт текущей действительности -- дело долгушинцев, расследование которого за 11 месяцев прошло три стадии: арест, следствие, открытый процесс. Все участники кружка Долгушина были арестованы под Москвой, в Москве и других городах России осенью 1873 г. -- с сентября по декабрь (см.: Кункль, стр. 121--155; см. также ниже, стр. 299--303). 5 и 12 ноября и "Петербургском обозрении" "Гражданина" (NoNo 45, 46) появились сообщения о прокламациях, обнаруженных среди учащейся молодежи, о попытках молодежи являться с прокламациями в "деревенскую глушь и там пропагандировать народу "великие начала" и об арестах распространителей прокламаций. 13 ноября в обширном обзоре событий в газете "Русский мир" подчеркивалось: "Вот уже несколько времени, как ходят более или менее достоверные слухи об обнаружении какой-то новой кучки нечаеецев и произведенных по этому случаю арестах. Газета "Гражданин" по этому случаю обвиняет не каких-нибудь отдельных недоразвитков, а учащуюся молодежь <...> Нам кажется, что нечаевское дело могло убедить, что учащаяся молодежь в подобных безумствах не бывает у нас замешана. Идиотический фанатик, вроде Нечаева, мог найти себе прозелитов только среди праздной, недоразвитой и вовсе неучащейся молодежи. По всей вероятности, то же случилось и теперь. Во всяком случае, гораздо благоразумнее воздержаться от преждевременных выводов и поголовных обвинений, до разъяснения дела судом".
Глава "Одна из современных фальшей" является полемическим ответом "Русскому миру", а шире -- целому общественному направлению, делившему молодое поколение на "неучащуюся молодежь", "праздных недоразвитков", "шалопаев с самыми дурными наклонностями" и "молодежь учащуюся" и связывавшему возможность появления Нечаевых (и подобных ему "фанатиков") только со средой "праздных недоразвитков". В черновом автографе главы, обращаясь к оппонентам, Достоевский писал: "Или вы думаете, что знания, "научки", школьные сведеньица (хотя бы университетские) так уж окончательно формируют душу юноши на добро и зло с получением диплома, дают ему такой незыблемый талисман раз навсегда, чтоб узнавать истину?.." (курсив наш, -- ред.).
Подобную постановку проблемы Достоевский расценивает как желание уйти от ответа на вопрос о том, "что добро" и "что зло", теснейшим образом связанного с темой "отцов и детей": "Прежде всего поставьте вопрос: если сами отцы этих юношей--не лучше, не крепче и не здоровее их убеждениями; если с самого первого детства своего эти дети встречали в семействах своих один лишь цинизм, высокомерие и равнодушное (большею частью) отрицание; если слово "отечество" произносилось перед ними не иначе как с насмешливой складкой; если к делу России все воспитывавшие их относились с презрением или равнодушием; если великодушиейшие из отцов и воспитателей их твердили им лишь об идеях "общечеловеческих" <...> то скажите: что можно требовать от этих детей и -- гуманно ли при защите их, если таковая потребуется, отделываться одним лишь отрицанием факта?"
Следствие по делу долгушинцев продолжалось всю зиму и весну 1874 г. Материалов о ходе следствия в печати не появлялось. Первые записи к роману "Подросток" относятся к февралю -- марту 1874 г. Колебания в выборе плана романа, как нам уже известно, прекращаются после записи, сделанной 23 июля, -- "герой не ОН, а мальчик". Именно в это время Достоевскому становятся известны материалы первых отчетов о процессе долгушинцев, подтвердившие правоту его полемики с "Русским миром", состоявшейся полгода назад: большинство членов кружка Долгушина принадлежали к "учащейся молодежи" (подробнее об этом см. ниже, стр. 299--300). Открытый процесс над долгушинцами начался в Петербурге 9 июля. Находившийся в Эмсе Достоевский внимательно следил за русской прессой. Знакомство писателя с первыми отчетами о процессе могло произойти по ряду источников, но существенно, что 30 июля, делая набросок диалога ЕГО и мальчика, писатель вспоминает как давно ему известную корреспонденцию "Русского мира" от 12 июля 1874 г. о "студенте университета, бросающемся ночью на всех женщин с похабщиной" (XVI, 39). Отчеты о процессе помещались в "Русском мире" ежедневно, начиная с 11 июля. До 23 июля русские газеты несомненно должны были дойти до Эмса. Сделанная Достоевским в этот день запись о герое-мальчике, не выдержавшем экзамен из классических языков (т. е. "недоразвитке", по терминологии "Русского мира"), подростке, который "учится нигилизму, ищет, что добро, что зло", находится, на наш взгляд, в прямой связи с начавшимся процессом долгушинцев и свидетельствует о возвращении писателя к проблематике главы "Одна из современных фальшей", основным поводом для написания которой послужил арест участников кружка долгушинцев осенью 1873 г.
5
Спустя месяц после решения сделать Аркадия героем, Достоевский так формулирует заглавие будущего романа: "ПОДРОСТОК. ИСПОВЕДЬ ВЕЛИКОГО ГРЕШНИКА, ПИСАННАЯ ДЛЯ СЕБЯ" (XVI, 48).
Именно на этой стадии работы возникает перед Достоевским проблема повествования -- писать от автора или от Я (Подростка). {О родстве романа "Подросток" с произведениями летописного жанра см. в кн.: Д. С. Лихачев. Поэтика древнерусской литературы. Изд. "Наука", Л., 1967, стр. 322--323.} Достоевский приходит к решению лишь в конце октября, когда появляются записи: "Окончательно: ОТ Я" (XVI, 105); "От Я -- решено и подписано" (XVI, 129); "таким образом, от Я само собою решилось" (XVI, 136). В системе аргументации Достоевского сделать Подростка автором повествования преобладают два мотива. Во-первых, настойчивое желание поставить в центр романа Подростка: "...если от автора, то не будет ли Подросток второстепенным лицом, а ОН главным?"; "Если от автора, то роль Подростка совсем исчезает" (XVI, 115); "Если от автора, то необычайно трудно будет выставить перед читателем причину: почему Подросток герой? и оправдать это" (XVI, 129); "Обдумывать рассказ от Я <...> Лучше справлюсь с лицом, с личностью, с сущностью личности" (XVI, 86). Во-вторых, стремление к компактности романа: "Если от Я, то будет, несомненно, больше единства и менее того, в чем упрекал меня Страхов, т. е. во множестве лиц и сюжетов" (XVI, 87); "Фактическое изложение от Я Подростка неоспоримо сократит растянутость романа, если сумею" (XVI, 91). Одновременны многочисленные записи о том, возможно ли выразить в повествовании Подростка всю сложность социально-философской проблематики романа: "Выдержит ли это Я читатель на 35 листах? И главное, основные мысли романа -- могут ли быть натурально и в полноте выражены 20-летним писателем?" (XVI, 98). Ниже: "Если от Я, то придется меньше пускаться в развитие идей, которых Подросток, естественно, не может передать так, как они были высказаны, а передает только суть дела" (XVI, 98). Варьируется временной период, отделяющий события романа от времени их изложения: год, 3 месяца, 5 лет, 4 года, наконец, опять год. По одному из планов, в руках Подростка посмертные воспоминания отца, по другому -- собственный дневник, в котором собраны факты и слухи.
Принятие формы от Я должно было повлиять на характер повествования: преобладание фактического изложения над аналитическим. Важна следующая помета Достоевского: "Подросток пишет, что в объяснениях фактов от себя он непременно ошибется, а потому, по возможности, хочет ограничиться лишь фактами" (XVI, 91). Становится первостепенной проблема соотношения "действия" и "рассказа". Именно ее стремится разрешить Достоевский при составлении планов и программ каждой из трех частей романа, в период начала работы над их связными черновыми автографами. Через все подготовительные рукописи проходит забота о "слоге" и "тоне" "Подростка". "Подросток" -- единственный роман Достоевского, последовательно выдержанный как повествование от первого лица. Объяснение этого Я. О. Зунделович {Я. О. Зунделович. Романы Достоевского. Статьи. Ташкент, 1903, стр. 141--179.} видит в намерении Достоевского "выдержать непосредственность изображения труднейшего объекта -- "смутного времени" -- без рационалистического вмешательства "заинтересованного автора"". Е. И. Семенов связывает решение Достоевского с нечеткостью, противоречивостью общественной позиции Достоевского средины 70-х годов, "стремлением скрыться за рассказчика, уйти от ответов на многие неясные вопросы" (Семенов, стр. 45).
Решение сосредоточить проблематику романа вокруг темы "отцов и детей" повлекло за собой смещение акцентов в том нравственно-психологическом комплексе ЕГО, который был обозначен как "хищный тип". Исходная доминанта характера остается прежней: ОН занят "высшей идеей" и "химическим своим разложением" (XVI, 52). Но в его самовосприятне вторгается элемент нравственной оценки: ЕГО "считают величайшим подлецом; все улики против НЕГО. Из презрения к НЕМУ от НЕГО отказываются все, кого ОН любит, жена бросает ЕГО и уходит к другому; ОН не может оправдаться, да и не хочет компрометировать кого-то <...> Оказывается, что ОН невинен" (XVI, 52). Одновременно все действующие лица -- Подросток, мачеха, тетки, Ст<арый> Князь -- теряются перед ЕГО открытой проповедью христианства и столь же явным творением зла. II в поисках разгадки этой двойственности вынуждены признать невозможность однолинейной трактовки ЕГО поступков: "это не то" или "тут не то".
Появляются записи о "мечтателе" и "органической" связи его с фабулой романа. Мелькает запись: "Может быть, это сам ОН и есть" (XVI, 49). С начала августа качества "хищного типа" перемещаются к другому образу, женскому: "Идея романа. Хищный тип -- женский, Лиза, а не ОН <...> вывесть Лизу великаншей, Сатаной, подавляющею Подростка <...> Конец Лизы должен быть торжествен и ужасен, как колокольный звон" (XVI, 57, 61). Или: "Лиза никому не должна, всей ей должны. (Иначе как в беспрерывном счастье не соглашаюсь жить). Хищный тип <...> Лиза -- полный нравственный беспорядок" (XVI, 65, 81). Определяются отношения ее ко всем действующим лицам романа. Она в связи с НИМ, Молодым Князем; то притягивает, то отталкивает Подростка; убеждает Подростка, что мачеха на содержании у Старого Князя; предлагает ЕМУ отравить жену; становится организатором заговора против Княгини.