О поколении 1840-х годов, о Белинском, Герцене, Грановском, Чаадаеве Достоевский много размышлял еще в период оформления замысла "Житие великого грешника" (1868--1869), затем -- во время работы над "Бесами" и "Дневником писателя" (1873). В числе реальных исторических лиц, на которые ориентировался Достоевский, создавая образ Версилова, находились Чаадаев, Герцен. Печерин (см.: Долинин, стр. 95--126). Для Достоевского были важны и их принадлежность к дворянскому классу, и характер отношения к нему. Версилов -- высший культурный тин, духовный аристократ, оторванный от коренных русских верований, и трагический скиталец, наделенный способностью всемирного боления, носитель русской мысли о примирении идей, объединяющей все частные идеи западных народов. Любовь к России и вера в ее историческую миссию сочетаются у него с привязанностью к Европе, к старым чужим камням, осколкам святых чудес. Считая Парижскую коммуну (Тюильри) ошибкой, преступлением, он не может не видеть в ней логики. Таков Версилов в окончательном тексте романа.

Исповедь Версилова имеет в подготовительных материалах ряд вариантов. Они развивают отдельные аспекты, синтезированные в окончательном тексте его монолога. В начальный период работы Достоевский, по гипотезе Долинина, ориентировался на историческую личность П. Я. Чаадаева (1794--1856) и на его философско-исторические концепции, развитые в первом философическом письме и "Апологии сумасшедшего". В своем восприятии личности Чаадаева писатель основывался на характере отношения его к католицизму. В деятельном начале католичества Чаадаев видел преимущество перед христианством православным, обреченным, с его точки зрения, на "летаргию"; это деятельное начало католицизма дало благотворный толчок развитию западных народов. Имея в виду это утверждение Чаадаева, еще в "Зимних заметках о летних впечатлениях" (1862) Достоевский писал: "...только разве один Чаадаев так смело, а подчас и слепо <...> негодовал на многое наше родное и, по-видимому, презирал всё русское" (наст. изд., т. V, стр. 50). О "католической ограниченности" Версилова, его сочувствии идее Крафта о "второстепенности России", неверии в "самодеятельность русских как народа", "презрении к родной земле" неоднократно говорится в начальный период работы над замыслом романа. С Чаадаевым связывается также ряд биографических и портретных деталей образа Версилова (см.: Долинин, стр. 112--126).

Другой исторической личностью, с которой в какой-то мере генетически соотнесен образ Версилова уже в начальный период его становления, является В. С. Печерин (1807--1885). В шестой книге "Полярной звезды", вышедшей в 1861 г., была опубликована глава "Былого и дум" Герцена -- "Pater V. Petcherine". в которой подробно рассказывается об общественно-философских исканиях Печорина, ученого и поэта; о его скитаниях по Европе, разочарованиях в ней; о принятии католичества и вступлении в орден, близкий к иезуитам. Существенное место в указанной главе "Былого и дум" занимает полемика между Герценом и Печориным о роли материальной цивилизации, нашедшая прямой отклик в "Подростке", особенно в подготовительных материалах к роману (см. об этом выше, стр. 2S4).

Центральной фигурой в литературной генеалогии Версилова вслед за А. С. Долининым нужно признать Герцена. И материалы черновых записей, и окончательный текст романа позволяют говорить о совпадении ряда мыслей Версилова с проблематикой книг Герцена "Письма из Франции и Италии) (1847--1852) и "С того берега" (1849). При этом из системы философских и социально-политических идей Герцена Достоевским берется по преимуществу комплекс идей конца 1840-х -- начала 1850-х годов, идей периода разочарования писателя в европейской буржуазной демократии (после июньских расстрелов 1848 г.), периода пессимизма и скептицизма. Герцена позднее спасла воскресшая вера во всемирно-историческую роль России. Наделяя Версилова "герценовским" отношением к Европе, Достоевский пользуется в качестве исторического фона франко-прусской войной (кончившейся разгромом Франции) и сожжением Тюильри в период Парижской коммуны, на интерпретацию взглядов Герцена в романе, как выяснил Долинин, значительное воздействие оказала книга H. H. Страхова "Борьба с Западом", разделы о Герцене из которой были первоначально опубликованы в "Заре" (NoNo 3, 4 и 11) за 1870 г. С ними Достоевский был хорошо знаком. {См. письма Достоевского Страхову от 24 марта и 5 мая 1870 г.} "Внутренний" путь Версилова -- "бегство" за границу, скитания, крушение веры в буржуазную Европу. Затем -- внезапно охватившая его любовь к матери Подростка, олицетворяющей "Россию, святую Русь". Все это, как и способность "общечеловеческого боления", присущая Версилову, соотносится г исповедью Герцена в названных произведениях и с истолкованием их Страховым, считавшим наиболее глубокими чертами личности автора "Былого и дум" пессимизм и способность "всемирного боления за всех". {Подробнее об этом и о характере отношения Достоевского к Герцену в разные периоды жизни см.: Сб. Достоевский, I, стр. 275--324; Долинин, стр. 104--112, 215--230; С. Д. Лищниер. Герцен и Достоевский. Диалектика духовных исканий. РЛ, 1972, No 2, стр. 37--61.} В поле зрения Достоевского в период оформления замысла романа могла находиться также статья Герцена "Франция или Англия?", опубликованная по-английски и по-русски в Лондоне в 1858 г. Во всяком случае слова Версилова в исповеди о конце личных странствий, финале последнего акта и опустившемся занавесе соотносятся с рассуждением Герцена о закате европейской истории в работе "Франция или Англия?":

"Всё в Европе идет с поразительной быстротой к пятому действию, мы в антракте, и занавесь уже в половину поднялась... и пролог был сказан, остается ждать развязки: актерам идти на сцену, а нам, зрителям, смотреть на игру. Мир событий, обыкновенно запутанный, сложный, сам представляет свою аллегорию; сфинкс во всеуслышание рассказывает свою тайну, и всё так просто, без переходов, без теней, без тушевки" {Аналогичная мысль высказывается Герценом и в работе "Концы и начала".} (см.: Герцен, т. XIII, стр. 228).

Имя Герцена упоминается в исповеди Версилова -- как в подготовительных материалах, так и в окончательном тексте. {Черновые варианты исповеди Версилова имеют ряд существенных отличий от основного текста (см. об этом ниже, стр. 330--336).} В черновиках неоднократны и прямые авторские указания на связь интеллектуального облика Версилова с Герценом. Уже отмечалась запись: "Он (Версилов, -- ред.) поминает Герцена..." Интересны и следующие пометы Достоевского: "пьет шампанское à la Herzen" (XVI, 50); "Герценская болтовня за шампанским" (XVI, 54). С ними связаны и более поздние по времени реплики Версилова в черновом варианте исповеди: "Выпьем. Я как Герцен"; "Да здравствует жизнь -- шампанское!" (XVI, 418, 419). В 1861 г. в "Современнике" были опубликованы "Литературные воспоминания" И. И. Панаева, в которых рассказывалось, в частности, о лете 1845 г., проведенном Герценом, Грановским и Кетчером в селе Соколове, недалеко от Москвы. {О своем знакомстве с "Литературными воспоминаниями" И. И. Панаева Достоевский упоминает в статье "Г-н --бов и вопрос об искусстве".} Панаев описывает многочисленные дружеские обеды с "обилием шампанского". А говоря об ораторском таланте Герцена, отмечает: "Его блестящая речь играла и искрилась, как шампанское, которое он так любил". Сам Герцен, обращаясь в "Былом и думах" к периоду московских и подмосковных дружеских встреч середины 1840-х годов, вспоминает: "Наш небольшой кружок собирался часто то у того, то у другого, всего чаще у меня. Рядом с болтовней, шуткой, ужином и вином шел самый деятельный, самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и узнанное, споры обобщали взгляд, и выработанное каждым делалось достоянием всех <...> Вот этот характер наших сходок не понимали тупые педанты и тяжелые школяры. Они видели мясо и бутылки, но другого ничего не видели. Пир идет к полноте жизни, люди воздержные бывают обыкновенно сухие эгоистические люди" {Впервые эта глава была опубликована в "Полярной звезде" за 1855 г. (кн. 1, стр. 148--168), затем -- в "Полярной звезде" за 1858 г. (кн. 4, стр. 125--133) и в отдельном издании "Былого и дум" (т. 2. Лондон, 1861).} (см.: Герцен, т. IX, стр. 113). Еще в черновиках к "Бесам", относящихся к образу старшего Верховенского, есть ряд набросков, связанных с Герценом, {См. об этом: Е. Н. Дрыжакова. Достоевский и Герцен. (У истоков романа "Бесы"). В кн.: Материалы и исследования, т. 1, стр. 219--239.} среди которых -- запись: "Любит шампанское" {В "Дневнике писателя" за 1880 г., говоря о русских "скитальцах-помещиках", Достоевский вновь упоминает об "обедах с шампанским". Непосредственным поводом для этой ассоциации в 1880 г. послужили воспоминания П. В. Анненкова "Замечательное десятилетие", опубликованные в "Вестнике Европы" (1880, NoNo 1--4). В 25-й главе воспоминаний Анненков описывает соколовское лето 1845 г. и многочисленные дружеские обеды, "где на шампанское не скупились".} (см.: наст. изд., т. XI, стр. 65). Как в "Бесах", так и в "Подростке" отмеченные одно-темные записи восходят, по-видимому, к воспоминаниям Панаева и мемуарам Герцена. В подготовительных материалах к "Подростку" они возникают в переходный момент становления образа Версилова, когда проблема "отцов и детей" формулируется как главная, а сам герой заявляет о себе, как об одном из "старых людей". В это же время Достоевский отмечает наличие "комических черт в НЕМ". Среди них -- заявление ЕГО о возможности явления его "мощей: "ОН хочет сделать себя святым и чтоб ЕГО мощи явились" (XVI, 19). В набросках к портрету старшего Верховенского в "Бесах" отмечается: "Становнт себя бессознательно на пьедестал, вроде мощей, к которым приезжают поклониться, любит это" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 65). Эта перекличка ассоциаций Достоевского в периоды его работы над образами старшего Верховенского и Версилова и упоминание о наличии "комических черт" в НЕМ сопровождается четкой авторской интерпретацией внутреннего отношения к Версилову: "...ГЛАВНОЕ -- выдержать во всем рассказе тон несомненного превосходства ЕГО перед Подростком и всеми, несмотря ни на какие комические в НЕМ черты и ЕГО слабости" (XVI, 43). Характер этой интерпретации определяется взглядом на дворянство как на "собрание лучших людей", "хранителей чести, света, науки и высшей идеи". Этим же объясняется и перераспределение компрометирующих личность мыслей и поступков от Версилова начальных вариантов -- к старому и молодому князьям Сокольским, в которых реализуются, по замыслу Достоевского, ощутимые симптомы разложения в среде "высшего культурного слоя".

В галерее лиц 1840-х годов, стоявших у истоков образа Версилова, находился, по-видимому, и литературный персонаж -- герой первого романа И. С. Тургенева -- Рудин, "странник и скиталец". Так называет себя Рудин в разговоре с Лежневым в конце романа: "Рассказать вам всё, что со мною случилось? <...> Всего рассказать нельзя и не стоит... Маялся я много, скитался не одним телом -- душой скитался. В чем и в ком я не разочаровался, бог мой! С кем не сближался!" Эта самохарактеристика не только разделяется Лежневым, но и определяется как человеческая миссия Рудина: "...почему ты знаешь, может быть, тебе и следует так вечно странствовать, может быть, ты исполняешь этим высшее, для тебя самого неизвестное назначение..." (см.: Тургенев, Сочинения, т. VI, стр. 356, 367). В черновых материалах к "Подростку", относящихся к февралю 1875 г., Достоевский пишет: "Узнать о Рудине". Но значительно раньше, в конце марта -- апреля 1874 г., Достоевский должен был познакомиться с трактовкой Рудина, данной Н. К. Михайловским в "Отечественных записках" (1874, No 3, отд. II, стр. 203--207). {О внимании Достоевского к работам Михайловского уже говорилось выше. См. также: Л. М. Розенблюм. Творческие дневники Достоевского. ЛН, т. 83, стр. 59--69. Следует учесть также, что в январском и февральском обозрениях Михайловского (ОЗ, 1874) присутствует открытая полемика с "Гражданином". Существенно и то обстоятельство, что в конце апреля Достоевский дал согласие печататься в "Отечественных записках". В письме же Н. А. Некрасову от 20 октября 1874 г. он сообщал: "Получать "Отечественные записки" для меня, в настоящую минуту, не только соблазнительно, но и почти необходимо. За этот год я читал только первые четыре No. Далее в мае хотел было подписаться, но отложил до оседлого времени".} Значительная часть статьи Михайловского посвящена сравнительному анализу людей 1840--1860-х годов, выяснению причин их "вражды": "С чего все эти Рудины (Рудин -- типичнейшая из фигур сороковых годов) более или менее жестко третируют людей шестидесятых годов, идущих ведь отчасти по их стопам, по крайней мере в генеалогическом смысле, людей, может быть, даже именно ими, Рудиными, вдохновленных?" Поводом для обращения к этой теме послужила книга М. В. Авдеева "Наше общество (1820--1870) в героях и героинях литературы" (чч. I--II. Пб., 1874). В полемике с Авдеевым Михайловский берет под защиту "детей", "нигилистов", в которых видит стремление к "победе идеи народа над отвлеченными категориями цивилизации". Обвиняя "отцов", которым "дороги памятники прошлого", за их желание сохранить эти памятники так, "как они остались, целиком, без урезок", Михайловский вместе с тем отрицает общественную бесполезность "отцов". Рисуя общественно-философский портрет человека 1840-х годов, он пишет: "Это был средней руки дворянин, человек достаточно обеспеченный, чтобы получить более или менее правильное, в школьном смысле, воспитание, т. е. кончить курс в гимназии и в университете, русском или немецком, а затем еще, может быть, проживать вне государственной службы. Человек в некоторых отношениях весьма тонко и, так сказать, чутко развитый, способный и к ухищреннейшему самогрызению, и анализу лишних людей, и к бужению других пламенным красноречием Рудина, и к наслаждению прекрасным и истинным <...> Не имея, собственно говоря, никаких преданий, стыдясь и презирая прошлое, не имея ничего общего с настоящим, не имея причин веровать особенно сильно в будущее своего отечества, они, естественно, должны были искать наслаждение в сферах отвлеченной истины и отвлеченной красоты". Эта характеристика свидетельствует об элементах общности в восприятии типа "человека 40-х годов" Михайловским и Достоевским (периода "Подростка"). Ощутима эта связь и в трактовке русского "скитальца". Защищая Рудина, Михайловский продолжает: "Русский человек, вообще говоря, в среднем выводе, гораздо шире европейца. Не приспособившись окончательно к той или другой частной колее, он способен к очень широкому размаху. Но зато и требования он ставит своим лучшим людям безумно широкие. Что делал всю жизнь какой-нибудь Прудон?-- "Разговаривал", бил набат, будил совесть, будил мысль -- больше ничего <...> Но Европа его все-таки никогда не забудет. А мы оплевали своего Рудина за то, что он непрактичен и только разговаривает! <...> Что Рудин был не бездушный фразер, этого и доказывать нечего, это доказала его смерть <...> Слово этого человека, слабого, но искреннего, грешного, но способного вдохновляться великими идеями и вдохновлять ими других, -- было весьма осязательным делом". В этой же статье Михайловский приводит выражение "citoyen du monde civilisé", {гражданин цивилизованного мира (франц.). } употребленное и Достоевским в черновом автографе исповеди Версилова. Следует отметить, что именно к Рудину обращается Достоевский, защищая русского "скитальца", наделенного свойством "всемирного боления", в своей полемике с А. К. Градовским по поводу Пушкинской речи.

Подготовительные материалы свидетельствуют, что в сфере размышлений Достоевского в период работы над образом Версилова находился и другой литературный персонаж -- Чацкий. Сравнение Версилова с грибоедовским героем (наметившееся в черновиках) сохранено и в окончательном тексте. Характеристика Версилова здесь отчасти перекликается с той трактовкой героя "Горя от ума", которая была дана Достоевским в "Зимних заметках о летних впечатлениях": "Это фразер, говорун, но сердечный фразер, совестливо тоскующий о своей бесполезности". Л. М. Розенблюм проследила связь образа Версилова и с интерпретацией Чацкого Достоевским в записной тетради за 1880 г. {Подробнее о значении комедии А. С. Грибоедова в оформлении замысла романа "Подросток" см.: Розенблюм, стр. 43--44 и наст. том, стр. 391; см. также: И. Медведева. "Горе от ума" А. С. Грибоедова. Изд. "Художественная литература", М., 1971, стр. 95--98; В. Вигилянский. Грибоедовские типы. "Вопросы литературы", 1973, No 2, стр. 274--277; А. В. Архипов а. Дворянская революционность в восприятии Ф. М. Достоевского. В кн.: Литературное наследие декабристов. Изд. "Наука", Л., 1975, стр. 237--246.}

В одной из первоначальных характеристик Версилова упоминается имя друга Достоевского, казахского просветителя и известного этнографа Чокана Чингисовича Валиханова (1835--1865):"... всё рассказывает, как загаливался (страшное простодушие, Валнханов, обаяние)" (XVI, 43). Достоевский познакомился с Валихановым в Семипалатинске в 1856 г., в 1860 г. они вновь встретились в Петербурге. Валиханов становится членом кружка братьев Достоевских. Именно о нем, человеке большой душевной чистоты, обаятельного простодушия, глубокого ума и безграничной фантазии, Достоевский писал А. Е. Врангелю 31 октября 1859 г.: "Валиханов премилый и презамечательный человек <...> Я его очень люблю и очень им интересуюсь". Прослеживая эволюцию, которую претерпел Валиханов на грани 60-х годов, А. С. Долинин показывает, что в воображении Достоевского в период, когда первоначальный образ Версилова смягчается, возникает "поздний" Валиханов, несмотря на "гусарские разговоры" и "темные страсти", сохранивший душевное обаяние и простодушие. {См. об этом подробнее: Долинин, стр. 168--171; В. А. Мануйлов. Друг Ф. М. Достоевского Чокан Валиханов. "Труды Ленинградского библиотечного ин та", 1959, т. V, стр. 343--369.}

7