"Случайное семейство" уже давно тесно связало Версилова с Макаром. Версилов и дорожит этой связью и тяготится ею. Как носитель высшей русской культурной мысли, сознающий свою оторванность от "почвы", от вековых русских традиций, он стремится прорваться к ним. Черновые наброски психологического состояния Версилова в день смерти Макара содержат неоднократные свидетельства его признания правоты идей Макара: "Макар прав в своей идее" (XIV, 352); "ОН... "Воскрес Версилов!" Благообразие. Рассказывает о милостыне. Макар прав в своей идее" (XVI, 358). Но эти записи вклиниваются в разрабатываемые параллельно сцены "рубки образов" и свидания с Княгиней, которые со всей очевидностью свидетельствуют об обреченности героя на трагическое одиночество. Версилов способен лишь на "подвиг гордости". В этом подвиге "фальшь идеалиста", "ходули, натянутость", "безобразие" (XVI, 355--356). "Подвиг смирения" -- за пределами его возможностей.
В окончательном тексте романа Подросток, потрясенный обликом и рассказами Макара, говорит: "Я за ними не пойду, я не знаю, куда я пойду, я с вами пойду". Но тут же Аркадий-повествователь добавляет: "Конечно, я и тогда твердо знал, что не пойду странствовать с Макаром Ивановичем и что сам не знаю, в чем состоит это новое стремление, меня захватившее" (XIII, 291). В подготовительных материалах соотнесение Подростком собственной идеи с идеей Макара продолжается вплоть до начала работы над связным черновым автографом третьей части романа. Появление Макара обусловливает неожиданное "прозрение" Аркадия. В уже привычных ему людях (как и в самом себе) он вдруг видит "ряженых". "Тут были все элементы общества, и мне казалось, что мы, как ряженые, все не понимаем друг друга, а между тем говорим на одном языке, в одном государстве и все даже одной семьи" (XVI, 129--130; курсив наш, -- ред.). Термин "ряженый" как олицетворение неподлинной человеческой сущности используется Достоевским в одноименной главе "Дневника писателя" за 1873 г. Стремление прорваться к реальности, к истинному смыслу лиц и событий определяет и все метания Подростка по приезде в Петербург. В подготовительных материалах он постоянно задает себе вопросы: "Что этот день мне дал?" (XVI, 213); "Где начало и конец Версилова?" (XVI, 209) и т. д. Разрушением "легенды" об отце и открытием действительности (насколько это возможно) является вся вторая половина романа.
Одновременно с введением понятия "ряженый" в сознание Аркадия с героем связывается тема "мечтательства". Впервые в подготовительных материалах к "Подростку" эта тема появилась в период отхода ЕГО от "хищного типа" и тогда же была соотнесена с НИМ. В характеристику Аркадия, сделанную сразу после появления Макара, включается текст: "ПОДРОСТОК ДИЧАЕТ И МРАЧНЕЕТ БОЛЕЕ И БОЛЕЕ" (XVI, 126). За этим текстом в черновиках следуют зачеркнутые Достоевским два варианта одной и той же фразы: "Мечтатель. Самоубийство"; "Мечтатель. Мысль о самоубийстве". Двумя страницами ранее в тексте подготовительных материалов сохраняется помета: "Подросток думает о самоубийстве" (XVI, 125). В 20-х числах сентября и в октябрьских записях тема мечтательства возникает вновь: "...я без мечтательности не мог и дня прожить, да и не понимаю, как можно прожить без нее каждому человеку. Наверное, все люди мечтают. И кто думает, что она делу вредит, тот дела не знает" (XVI, 152). Несколько позднее: "...верен своему главному характеру мечтательности" (XVI, 195). Это -- очевидная защита мечтательности в диалоге Подростка с Васиным. В черновом наброске собрания дергачевцев Подростку возражают: "...вы теоретики и свою идею в дело не прилагаете, а только мечтаете. Ну-с, а мы люди дела" (XVI, 208). Выше уже отмечалось противопоставление Достоевским пассивности носителей "великой идеи" активности нигилистов. Теперь, сделав мечтательность доминантной чертой личности Подростка, Достоевский обнажает ее "парализующий" характер: "Мечты, книги, сад, луч, жизнь, мечтательность всё съела" (XVI, 187). Мечтательность мешает Аркадию сбросить с других покров "ряжености". Он не только понимает это, но и связывает истоки мечтательности, "парализующей" волю, с отцом, носителем "великой идеи": "Если я мечтаю, мечтатель, то кто меня таким сделал. Это ОН меня таким сделал" (XVI, 212). И почти к этому же времени относится помета Достоевского: "...сократить о мечтательности" (XVI, 179). {К теме дискредитации пассивных начал мечтательности Достоевский обращается позднее, в 1875--1876 гг. В ряде незавершенных замыслов этого периода "мечтательный" мир противопоставляется действительному. Герой одного из них лжет, живет в придуманном мире, спасаясь от компрометирующей его действительности. Но при этом "хочет стряхнуть паралич мечтательности и стать человеком". Компрометирующая его действительность отчасти совпадает с фактами "легенды" о Версилове (герой отказывается от дуэли, берет "чужие деньги"). Тема мечтательности связывается в этих набросках то с отцом, то с сыном (подробнее см. ниже, стр. 435--440).} Мечтательность в Подростке остается, но перестает быть чертой доминантной. А вместо неоднократно зафиксированных мыслей о самоубийстве Подростка в подготовительные материалы сразу вторгается мотив противоположный -- активное желание прожить "три жизни" (XVI, 191). Мотив этот проводится и через весь окончательный текст. {О важности этого мотива в осмыслении личности Аркадия писал А. А. Блок З. Н. Гиппиус в июле 1902 г.: "...уверяю Вас, что я ощущаю (как подросток Аркадий Долгорукий) желание "трех жизней" (это несмотря на видимую безжизненность и склонность к "панихидному" умозрению". Эту же мысль Блок развивал и в письме к А. В. Гиппиусу от 23 июля 1902 г.: "...Я ощущаю скорее нужду "ощутить" "три жизни" ("Подросток"), чем провести одну в сплошном созерцании. От созерцаний душно. Ни одного "чувствования" я не отдам за тьму созерцаний" (см.: А. А. Блок. Собрание сочинений, т. 8. Гослитиздат, М.--Л., 1963, стр. 34, 36).}
Мысль о самоубийстве Подростка лишь мелькает как возможный вариант сюжетного поворота. Устраняя ее, Достоевский сосредоточивает внимание на восприятии Подростком истин, излагаемых Макаром. Существенна запись: "Поражающее впечатление, но не уничтожающее идею". Значительно позднее, уже в подготовительных набросках к третьей части романа, Достоевский повторяет: "...воспоминание о Макаре, колоссальная роль" (XVI, 353). Автор подчеркивает также, что поступки Аркадия в третьей части романа определяются двумя полярными мотивами: идеей самосовершенствования и жаждой прославиться, чтобы "отомстить за позор". Перед Аркадием встает проблема выбора: "Мысль идти паломником, страдать от всех, и любить всех, или мрак идеи" (XVI, 343). Рассматривается как возможный вариант "борьба" Подростка с идеями Макара и Версилова: "...несмотря на Макара и Версилова, возбуждается мрачное чувство. <...> идея мести и ревности и борьба с идеями Макара и Версилова" (XVI, 340, 341).
Идеи Макара и Версилова объединяются в сознании Подростка как противостоящие его собственной идее, разрушающие ее. Общее в этом соучастии -- нравственная дискредитация "идеи Ротшильда", постоянно усиливающая "тоску по идеалу". В окончательном тексте романа каких бы то ни было завершенных и окончательных определений того, в чем видит истину Подросток, уже вступивший на путь "знания добра и зла",-- не дается. Но качественное перерождение его идеи настойчиво подчеркивается Достоевским на протяжении всего основного текста. Свидетельство этого перерождения -- противопоставление идеи "тогда" и идеи "теперь". Отделяет их друг от друга год перенесенных испытаний.
С первых октябрьских записей в сюжет романа вводятся "законные" дети Версилова -- "семейство родовое". Дочь его в соответствии с окончательным текстом "сватает себя за Старого Князя". Появляется учительница Оля, подготавливающая детей в учебные заведения и дающая "уроки арифметики". Разрабатывается эпизод ее самоубийства. Но основное внимание Достоевского вновь сосредоточивается на Версилове и главным образом на негативных чертах его личности (в окончательном тексте они в значительной степени смягчаются). Версилов "самовластно поставил себя над миром" (XVI, 164). Других "ненавидит именно за непреклонение перед ним"; другие для него -- "мыши", "ничтожества", не могущие ни понять, ни оскорбить его. Погрешим он "только в глазах своей совести" (XVI, 158). Все это сочетается с "презрением к своей земле". Вопрос о земном рае для него проблематичен, хотя именно в записях этого периода начинает разрабатываться мечта Версилова о "золотом веке". {Об этом мотиве исповеди Версилова см. также: Комарович, "Мировая гармония" Достоевского, стр. 112--142; Комарович, Юность Достоевского, стр. 3--43; В. А. Туниманов. Сатира и утопия ("Бобок", "Сон смешного человека" Ф. М. Достоевского). РЛ, 1966, No 4, стр. 70--87; А. С. Долинин. Золотой век. "Нева", 1971, No 11, стр. 179--186.} Само понятие "золотой век" приходит в роман "Подросток" из "Исповеди Ставрогина". Следует отметить также, что тема "золотого века" как периода "единой мировой жизни" присутствует в названной выше статье Д. Анфовского (Н. В. Берга), опубликованной в "Заре" (1870, No 1, стр. 142--177) и представляющей разбор книги В. В. Берви-Флеровского "Положение рабочего класса в России" (СПб., 1869). {Подробнее об этой работе В. В. Берви-Флеровского см. в кн.: Б. М. Эйхенбаум. Лев Толстой. Семидесятые годы. Изд. "Художественная литература", Л., 1974, стр. 18--23.} Статья эта озаглавлена "Скорое наступление золотого века". Мысль Берви-Флеровского о возможности "золотого века", о наступлении всеобщего равенства рассматривается Бергом-Анфовским как мысль фантастическая, не учитывающая той огромной нравственной работы, которую должны проделать многие поколения людей и без которой "всеобщая мировая жизнь" невозможна. Насмешливо-иронический тон, характерный для работы Н. В. Берга в целом, вызвал у Достоевского желание защитить поэтический идеал "золотого века", мысль об изображении которого присутствовала уже в черновиках к "Преступлению и наказанию". {См. об этом: Фридлендер, стр. 35--40.}
В 1871 г. понятие "золотой век" употребляется в страховском обзоре работ о Парижской коммуне (3, 1871, NoNo 10--11, отд. II, стр. 1--37). Приводя суждения Вольтера о восемнадцатом веке в историческом развитии Европы как о "золотом веке", H. H. Страхов противопоставляет им дальнейшее развитие европейской цивилизации -- "потоки крови, горы трупов, города в пламени", "грабеж церквей" и "разрушение памятников". Как у Берга-Анфовского, так и у Страхова золотой век невозможен без нравственного перерождения человечества. Тема "золотого века" у Достоевского генетически в истоках своих восходит к идеалам утопического социализма, к идеям его юности, но факт актуальности ее звучания в общественно-философских исканиях начала 1870-х годов свидетельствует о тесном переплетении "исторической" и "текущей" действительности в художественной ткани романа.
11
На стадии работы, предваряющей близкий переход к написанию связного чернового текста, Достоевский отмечает для себя: "В ходе романа держать непременно два правила: 1-е правило. Избегнуть ту ошибку в "Идиоте" и "Бесах", что второстепенные происшествия (многие) изображались в виде недосказанном, намёчном, романическом, тянулись через долгое пространство, в действии и сценах, но без малейших объяснений, в угадках и намеках, вместо того чтобы прямо объяснить истину <...> тем самым затемнялась главная цель <...> Стараться избегать и второстепенностям отводить место незначительное, совсем короче, а действие совокупить лишь около героя. 2-е правило в том, что герой -- Подросток. А остальные всё второстепенность, даже ОН -- второстепенность. Поэма в Подростке и в идее его или, лучше сказать,-- в Подростке единственно как в носителе и изобретателе своей идет (XVI, 175).
В это же время в ответ на письмо Некрасова от 12 октября Достоевский пишет ему: "Безо всякого сомнения, я как автор ничего ровно не могу сказать Вам об успехе или неуспехе работы (т. е. хотя бы с моей одной точки зрения). Пишу-то я пишу, а выйдет то, что бог даст. При этом постараюсь явиться с январской книжки. Но во всяком случае уведомлю Вас заранее, еще в ноябре, в конце, о ходе дела. Работу же пришлю (или привезу) ни в каком случае не позже 10-го декабря". И с этого момента преимущественное внимание Достоевский уделяет первой части романа. Разрабатываются подробные планы ее с соблюдением хронологической последовательности событий, оформляется переплетение материала воспоминаний Подростка с действительностью, т. е. с обстоятельствами, относящимися ко времени его пребывания в Петербурге. Вслед за "планами" делаются наброски "программ" первой части, в которых материал романа дробится на главы. Если в "программах" важна прежде всего событийная последовательность, то в обширных пластах записей, именуемых "мотивы 1-й части", главное -- уточнение психологических мотивировок поведения героев в уже определившихся ситуациях, уяснение идейно-психологической сущности основных идеологических линий романа (искания Подростком "что добро, что зло", "великая идея" Версилова, "благообразие" Макара, "великая", но второстепенная идея дергачевцев.) Текст связного чернового (и белового) автографа первой части романа не сохранился. Работа над начальными пятью главами его продолжалась, по-видимому, до средины декабря. К началу декабря относится запись в подготовительных материалах: "... в первой части особенных задержек быть не может" (XVI, 240). В средине декабря текст первых пяти глав первой части Достоевский посылает из Старой Руссы в "Отечественные записки". 18 декабря он пишет Анне Григорьевне, находившейся в Петербурге: "Писем никаких, вряд ли и будет. Некрасов, верно, просто отдал печатать, но пришлет ли корректуры?" В письме к жене от 20 декабря повторяет: "От Некрасова всё еще нет никакого уведомления". В этом же письме следующие существенные строки: "...Некрасов вполне может меня стеснить, если будет что-нибудь против их направления: он знает, что в "Р<усском> вестнике" теперь (т. е. на будущий год) меня не возьмут, так как "Русский вестник" завален романами. Но хоть бы нам этот год пришлось милостыню просить, я не уступлю в направлении ни строчки!". По-видимому, в начале 20-х чисел декабря Достоевский получает от Некрасова письмо, датированное 18 декабря: "...Ваш роман набирается, корректура будет у Вас на днях; прочту в корректуре и тогда Вам напишу" (см.: Некрасов, т. XI, стр. 346).