В окончательном тексте важное значение для характеристики нравственной эволюции Подростка имеет то, что он не знал о связи Лизы с Молодым Князем, когда брал у последнего деньги взаймы.
Особого драматизма эта линия развития сюжета достигает в сцене семейного обеда, на котором Подросток, не желая того, допустил бестактность по отношению к Лизе, заявив ей, что она сама может отнести Князю взятые у него Подростком деньги (ч. II, гл. V). В первоначальном варианте эта сцена была перегружена рассуждениями Подростка на разные темы. Так, вариант окончательного текста "Я тотчас понял со даже и не подумав о том, что говорю" (см. выше, стр. 75--76, вар. к стр. 210--211) в черновой рукописи был намного длиннее. На последнем этапе работы Достоевский заново переписал этот отрывок текста, значительно его сократив. Достоевский исключил, например, из текста следующее размышление Подростка вслух на отвлеченно философскую тему: "Я именно, толкуя, обращался к маме, которая только открывала на меня большие глаза. Начав, же ей толковать неизвестно зачем и по какому поводу, толковал ей что-то о Лейбницс-вой монаде. В философии я, впрочем, кое-что смыслил, но именно только кое-что, так, верхушки, азы: прочел три-четыре статьи в журналах и, кроме того, несколько раз с увлечением толковал с Николаем Семеновичем, который в этом деле смыслил. Но теперь, толкуя маме, я вдруг сбился, и монада у меня вышла как нечто сознающее, чувствующее, единичное и несуществующее..." (см. там же). Изъятый отрывок интересен тем, что там шла речь о теории монад немецкого философа Лейбница, имя которого Достоевский до сих пор не упоминал.
Рассуждение это на философскую тему исключено было, очевидно, потому, что оно нарушало внутреннее единство и целенаправленность повествования, все элементы которого стягивались здесь в единый фокус -- уяснение отношений, связывающих Лизу, князя Сережу и Подростка. Возможно, была и другая причина, побудившая Достоевского изъять этот текст: он мог счесть философскую проблему, затрагивавшую сущность материи, слишком серьезной для того, чтобы о ней толковал юноша, еще не подготовленный для размышлений на подобные темы. Это предположение подкрепляется еще одним фактом.
Сбежав от Ламберта после того, как в милютинской лавке было выпито несколько бокалов шампанского, Подросток шел домой, ощущая блаженство легкого опьянения. Воспроизводя поток мыслей хмельного героя, Достоевский в окончательном тексте вкладывает в его уста фразу: "La propriété, c'est le vol". {Собственность -- это кража (франц.). } В черновом автографе эта фраза имела следующий комментарий: "La propriété, c'est le vol. A если Прудон так не любил vol, что даже ругает словом vol ненавистную propriété, значит, он должен любить противуположное vol, то есть propriété. Э, черт! Да ведь это так! Да-с, неловко выразился г-н Прудон, cercle vicieux" {порочный круг (франц.). } (см. выше, стр. 129, вар. к стр. 361, строке 36).
Как и в случае с монадами Лейбница, Достоевский убрал это рассуждение Подростка, но только не в черновом автографе, а уже в наборной рукописи. Общее направление правки этих двух текстов несомненно.
Имя Прудона, ставшее вновь популярным в начале 1870-х годов, {См. ниже, стр. 388.} в подготовительных материалах встречается дважды (см. XVI, 346), но в обоих случаях без приведенного здесь афоризма. В окончательном тексте этот афоризм возникает в сознании Подростка по ассоциации с грабителями. Он думает: "Шуба у меня нараспашку -- а что ж ее никто не снимает, где ж воры? На Сенной, говорят, воры; пусть подойдут, я, может, и отдам им шубу. На что мне шуба? Шуба -- собственность. La propriété, c'est le vol" (XIII, 361).
Мысль о том, что в своих статьях и брошюрах Прудон распространял между "голодными и ничего за душой не имевшими работниками" "омерзение к нраву наследственной собственности", была уже развита Достоевским в "Дневнике писателя" за 1873 г. в разделе "Одна из современных фальшей". Вспоминая там о популярности идей утопического социализма и, в частности, Прудона среди "петрашевцев" и единомышленников Белинского, {О распространенности идей Прудона в окружении Герцена и Белинского в 1840-х годах пишет в своих воспоминаниях и П. В. Анненков. Он отмечает: "...европейские социальные теории изучались тогда очень прилежно, но из самих теорий этих получались только более или менее хорошо связанные и размещенные коллекции неожиданных, изумляющих и подавляющих афоризмов". В числе прочих Анненков приводит и выражение Прудона: "La piopriété, c'est le vol" (см.: Анненков, стр. 272).} Достоевский писал: "Без сомнения, из всего этого (то есть из нетерпения голодных людей, разжигаемых теориями будущего блаженства) произошел впоследствии социализм политический, сущность которого, несмотря на все возмещаемые цели покамест состоит лишь в желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем "будь, что будет"". Там же Достоевский высказал и свое опасение, что эти идеи могли привести их адептов к признанию убийства делом "политическим и полезным для будущего "общего и великого дела"".
По-видимому, идеи, возникавшие в связи с приведенным выше афоризмом Прудона, показались Достоевскому слишком важными по своим общественно-историческим последствиям, чтобы полемизировать с ними, как это делал Подросток, при помощи каламбура.
Не только в сцене обеда у мамы, о которой речь шла выше, но и в других эпизодах романа Достоевский тщательно отрабатывал реплики персонажей, когда возникал вопрос о нравственном "благообразии" Подростка.
Так, усомнившись в невиновности Подростка, Версилов спрашивает его, на каких основаниях он берет деньги у князя: "Нет ли чего такого, из-за чего бы ты находил возможным брать у него, а?" (XIII, 216). Стремясь обнажить намек, заключавшийся в вопросе, Достоевский в рукописи прибавил еще одну фразу, с которой Версилов обращается к Подростку: "Ну, там, по каким бы то ни было соображениям?" (там же). Слова Версилова, из которых ясно, что он удовлетворен реакцией Подростка, также подверглись переделке. Вместо первоначальных: "Конечно, из-за чего? Так я и знал, что ты не поймешь" -- Достоевский вписал: "И тем лучше, что не понимаешь, и, признаюсь, мой друг, я был в этом уверен" (там же).