Образ В. Телля воспринимался русским общественным сознанием 1850--1870-х годов как образ борца за свободу. {См.: С. Ф. Терехов. Шиллер в русской критике 50--70-х годов XIX в. В кн.: Фридрих Шиллер. Статьи и материалы. Изд. "Наука", М., 1966, стр. 132--133.} Фраза же "Je suis le citoyen de la butte aux cailles" содержала иронию по отношению к понятию "citoyen du monde". "Gentilhomme russe et citoyen du monde" {Русский дворянин и гражданин мира (франц.). },-- так назвал Достоевский в "Дневнике писателя" за 1873 г. ("Старые люди") русских "западников" и в первую очередь Герцена, ставшего, по мнению автора, эмигрантом, оторвавшимся от "почвы".
Говоря, что он является гражданином местечка butte aux cailles, т. е. глухого захолустья, где "не снимают штанов 15 лет, а рубашек никогда не носят", Андреев бросал вызов сторонникам европейской цивилизации.
Пренебрежение Андреева к своему туалету, то, что он, по словам Ламберта, "рук не моет" и при этом, получив хорошее воспитание, свистит в обществе "старой знатной дамы", в черновом автографе должно было выражать определенную жизненную позицию героя. Он -- один из тех молодых людей того времени, о которых в первоначальных вариантах исповеди Версилова говорится, что они "куски", оторвавшиеся от дворянского "красивого слоя" и сбившиеся "в одну кучу с беспорядочными" (см. выше, стр. 144, вар. к стр. 373, строке 21). Андреева, как и многих подобных ему, одолевает, но словам того же Версилова, "жажда беспорядка ради беспорядка" (см. там же, вар. к стр. 373, строке 14).
Текст, содержащий рассуждения Андреева о "citoyen de la butte aux cailles", мог быть исключен Достоевским также и по тактическим соображениям. Печатая свой роман в "Отечественных записках", автор "Подростка" не захотел, вероятно, затрагивать круг вопросов, уже бывших предметом полемики между ним и ведущим критиком журнала Н. К. Михайловским в 1873 г. В ходе полемики Н. К. Михайловский сказал: "Да, г-н Достоевский, и вы citoyen du monde, как и мы все грешные. И тут, пожалуй, не об чем печалиться, потому что разные бывают citoyens, точно так же, как и народная правда бывает разная". {См.: Н. К. Михайловский. Из литературных и журнальных заметок. "Пурриры" "Гражданина". Власы и citoyens du monde civilisé (ОЗ, 1873, No 2, отд. II, стр. 338). Впоследствии Достоевский уже сам называл себя "гражданином света" (см. записную тетрадь 1876--1877 гг.).}
Очевидно, этими же обстоятельствами объясняется и то, что в окончательном тексте романа Версилов называет себя "gentilhomme avant tout" и "единственным европейцем" в Европе, но нигде не говорит, что он "citoyen du monde".
Другой сообщник Ламберта, Тришатов, также принадлежит к "оторвавшимся" от "красивого слоя" молодым людям. Сложный и противоречивый по своей сущности мир героя особенно ярко обнаруживается тогда, когда за обедом в ресторане он рассказывает Подростку о своей любви к музыке и вдохновенно импровизирует программу оперы на сюжет "Фауста" Гете. Сопоставив некоторые варианты чернового автографа, опубликованные Л. П. Гроссманом, с музыкальной фантазией Тришатова в ее окончательном виде, А. А. Гозенпуд пришел к выводу, что вычеркнутые места текста позволяют судить об отношении Достоевского к Гуно и Мейерберу. {См.: Гозенпуд, стр. 124--128.} Изучение чернового автографа в полном объеме дает возможность дополнить выводы А. А. Гозенпуда еще несколькими наблюдениями.
В тексте романа о молитве Гретхен сказано: "...и вот тут ее молитва, что-нибудь очень краткое, пол у речитатив, но наивное, безо всякой отделки, что-нибудь в высшей степени средневековое..." (XIII, 353). В черновом автографе кроме наивности и безыскусственности молитвы Гретхен было подчеркнуто еще одно ее качество -- кротость: "... и тут что-нибудь кроткое, ее молитва, краткая, полуречитатив, но наивная в высшей степени, наивное и средневековое..." (см. выше, стр. 122).
В окончательном варианте музыкальной фантазии трагическая вершина драматического конфликта обозначена громовым звучанием хора: "...и тут вдруг громовый хор. Это -- как бы удар голосов, хор вдохновенный, победоносный, подавляющий, что-нибудь вроде нашего "Дори-но-си-ма-чин-мы", -- так, чтобы всё потряслось на основаниях, и всё переходит в восторженный, ликующий всеобщий возглас "Hossanna!"" (XIII, 353). Первоначально, как это отражено в черновом автографе, трагическая кульминация ассоциировалась у Достоевского со звучанием органа: "... тут вдруг страшно гудит орган, общий хор, ее поднимают, несут, хор сильнее, а ее несут, и вдруг что-нибудь вроде как удар, как у нас "Дори-но-си-ма-чин-ми", так, чтоб всё потрясалось на основаниях. Помните? И всё переходит в вдохновенный, бесконечный огромный крик "Hossanna!"" (см. выше, стр. 122).
Воссозданная здесь музыкальная структура заключительного эпизода фантазии Трншатова отличается от ее окончательного варианта также и то, что в ней не обозначена четко тема борьбы сил добра со злом. В черновом автографе отсутствует характеристика хора как хора, звучащего "подавляюще" и "победоносно".
Таким образом, музыкальный замысел Тришатова приобрел этический смысл (главное, не кара за преступление, а осознание греха и торжество покаяния) {См.: Гозенпуд, стр. 128.} только в окончательном тексте, когда Достоевский при переходе от чернового автографа к наборной рукописи внес в текст романа необходимые дополнения и поправки.