По первоначальному авторскому замыслу Версилов в разговоре с сыном после смерти Макара Долгорукова должен был охватить более широкий круг тем: не только коснуться социально-политических проблем России и Европы, но и высказать свое понимание художественных задач, которые надлежит решать авторам современных ему русских романов. В окончательном тексте эта тема (см. выше, стр. 142--143) перенесена в "Заключение", и мысли по этому поводу поручены Николаю Семеновичу, выступающему в качестве alter ego автора (см. ниже, стр. 337).
Круг тем и последовательность их освещения в исповеди Версилова определились в общих чертах только после того, как был написан предварительный вариант текста, который назван Достоевским в записной тетради 1875--1876 гг. "Атеизм" (см. ниже, стр. 336). Эту часть "Подростка" Достоевский переписал на отдельном листе иного формата (ЧА 2 ), чем листы чернового автографа, тут же была записана и новая "программа" седьмой и восьмой глав третьей части романа (см. выше, стр. 138). "Программа" эта легла в основу дальнейшей работы над исповедью. После того как текст седьмой и восьмой глав был продиктован А. Г. Достоевской, изготовленная ею рукопись снова подверглась правке автора (см. выше, стр. 213--216). Творческая работа над текстом этих глав продолжалась и в наборной рукописи (см. выше, стр. 216--232), по всей вероятности, она проводилась и в недошедшей до нас корректуре романа.
Варианты чернового автографа исповеди Версилова дают возможность уяснить смысл некоторых проблем, в окончательном тексте только намеченных или выраженных в обобщенной лаконичной форме. Отброшенные варианты позволяют также глубже проникнуть в замысел автора "Подростка", определивший место и значение образа Версилова в общей художественно-идеологической структуре романа.
Приготовившись выслушать Версилова, Аркадий задает ему вопрос: "Зачем вы медлили, зачем давно не звали?" (XIII, 371). Отвечая, Версилов указывает на два обстоятельства, мешавшие ему призвать к себе Подростка: во-первых, на рабскую зависимость свою от Ахмаковой, что он назвал "балаганным фокусом" (XIII, 372), и, во-вторых, на ложность сложившейся ситуации, когда Аркадий по закону считался сыном Долгорукова (там же). В черновом автографе ответ на этот вопрос подготавливается репликами Ахмаковой. Так, она, считая, что у Версилова "великодушное сердце", говорит Подростку, что Версилова всю жизнь преследовала мысль о "безобразии и безответственности своего положения" (см. выше, стр. 133--135). И в другом месте: "Благообразие. Жажда его -- была его жаждой" (см. выше, стр. 133). Об этом же говорит Аркадию и сам Версилов: "...мне грустно было всё время это, что в сущности я даже и не смею совать свой нос в твою судьбу, тебя жалеть и руководить тебя -- потому... потому, что не могу тебе дать "благообразия"" (см. выше, стр. 145).
Таким образом, в черновом автографе с большей определенностью подчеркивался характер нравственных исканий Версилова, который стремился не только сам достичь "благообразия", но и развить это чувство в своем сыне.
В окончательном тексте Версилов говорит о детях, задумывающихся о своей семье, оскорбленных "неблагообразием отцов своих и среды своей", которые "слишком рано завидуют" и питают "почти мстительную жажду благообразия" (XIII, 373). Подобное обсуждение этой проблемы Достоевский перенес в "Заключение" (см. XIII, 452--455); из непосредственного же контекста исповеди неясно, кому дети "завидуют" и почему хотят "мстить". Отброшенные варианты чернового автографа разъясняют недоумение: дети эти из "случайных семей", а потому и завидуют "красивому типу", сложившемуся в дворянской среде (см. выше, стр. 142--145, вар. к стр. 373, строкам 6, 10--12, 21 и др.).
Для характеристики Версилова важное значение имеет его отношение к Герцену и "заграничной пропаганде". Подросток говорит Версилову: "Вы, наверное, всю жизнь участвовали в каком-нибудь заговоре?" (XIII, 373). В окончательном тексте Версилов категорически отрицает свою причастность к "заговорам" (там же), в то время как в черновом варианте был намек на его близкое общение с членом "одного заграничного сбора, происходившего тому назад лет двадцать пять и наконец обнаружившегося" (см. выше, стр. 95, вар. к стр. 253, строке 10). Здесь же, в черновом автографе, Версилов проводит параллель между своей деятельностью за границей и деятельностью Герцена. Обращая внимание Подростка на тот факт, что "характер" деятельности его и Герцена, по-видимому, был разный, Версилов видит общность в осознании им и Герценом своей миссии как русских эмигрантов. Он говорит о том, что Герцену, как и ему самому, легко было эмигрировать, так как они ехали в Европу служить, хотя и разными способами, России. "Ты вспомнил про Герцена, -- говорит Версилов Аркадию, -- как легко было ему от всего оторванным начать свою деятельность! Заметь себе, я ничего не говорю про характер этой деятельности, а о том только, как легко ему было". -- "Неужели вы так думаете?" -- "Совершенно, мой милый. Я эмигрировал, и мне ничего было не жаль позади. Я ехал служить России, я ей отслужил по мере сил... Но теперь я ехал служить ей же в самой идее, возвещать ее" (см. выше, стр. 149, вар. к стр. 376--378). {Не исключена возможность, что повторяющаяся во всех вариантах исповеди Версилова мысль о том, что он после отмены крепостного права уехал в Европу для того, чтобы служить России, намекает на следующее рассуждение "западника" И. С. Тургенева: "Мне необходимо нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был -- крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил всё, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться... Это была моя аннибалавская клятва; и не я один дал ее себе тогда. Я и на Запад ушел для того, чтобы лучше ее исполнить" (Литературные и житейские воспоминания. Тургенев, Сочинения, т. XIV, стр. 9).}
В окончательном тексте Достоевский раскрыл содержание "идеи", носителем которой был Версилов, как один из представителей "высшею культурного типа" народа русского (XIII, 376). В черновом варианте исповеди не только разъяснялась "русская мысль" о "всепримирении идей", но и затрагивалась проблема, имеет ли Версилов право, как и другие представители "русской тысячи", проповедовать эту идею от имени всего русского народа? Аркадий в связи с этим спрашивает Версилова: "А народ, а Макар Иванович? Какое же ему назначение <...> вас только тысяча, а вы говорите -- чело<вечество>)" (см. выше, стр. 149). {Об этом подробно см.: Е. И. Кийко. Русский тип "всемирного боления за всех" в "Подростке". РЛ, 1975, No 1, стр. 155--161.}
Отвечая на этот вопрос, Версилов выделял два аспекта. Во-первых, называя себя дворянином и неоднократно подчеркивая, что он гордится своей принадлежностью к этому сословию, Версилов тут же разъяснял, какой смысл он вкладывает в это понятие. С его точки зрения, принадлежность к дворянству должна определяться не социальным положением, а "идеей". Версилов говорит: "...если я горжусь, что я дворянин, то именно как пионер великой мысли" (см. выше, стр. 151, вар. к стр. 376--378, строкам 32--2). Во-вторых, Версилов считает, что в народе русском, хотя и не осознанно, живет идея всеобщего единения: "Знают о ней в России -- мы, тысяча человек, -- сознательно, -- говорит он, -- а очень многие пока лишь страстной и сильной грезой, даже инстинктом. Даже в черном народе, в Макаре, это можно легко приметить: есть какой-то иск, какая-то греза об общечеловеческом примирении. Знали -- и пока лучшего, высшего ничего никто и не предположит. У нас на этот счет как нигде, -- заметь, например, национальную особенность нашу". С точки зрения Версилова, каждый человек, осознавший эту свою великую миссию, имеет право называться дворянином, если даже он по рождению принадлежит к низшим сословиям. Так, Версилов, считая по этому признаку Макара Долгорукова дворянином, восклицал: "...верую, что недалеко время, когда таким же дворянином, как я, и сознателем своей высшей идеи станет весь народ русский" (см. выше, стр. 149--151).
Мысль о том, что народ является носителем высших идеалов, пронизывает все творчество Достоевского послекаторжного периода. Развивал он ее и в "Дневнике писателя" за 1873 г., в очерке "Среда", то есть в то время, когда зарождался замысел будущего "Подростка": "Есть идеи невысказанные, бессознательные и только лишь сильно чувствуемые <...> Пока эти идеи лежат лишь бессознательно в жизни народной и только лишь сильно и верно чувствуются, -- говорится там, -- до тех пор только и может жить сильнейшею живою жизнью парод. В стремлении к выяснению себе этих сокрытых идей и состоит вся энергия его жизни".