После окончания публикации "Подростка" в декабре 1875 г. хлынула новая волна критических откликов, касающихся теперь всего произведения в целом. Все же надо сказать, что "Подросток" привлек меньше внимания, чем другие романы Достоевского, в частности "Бесы", он не вызвал большой дискуссии в тогдашней критике и не повлек за собой значительных критических выступлений.
Из всех откликов 1876 г. наиболее серьезным по тону и глубоким по мысли был разбор "Подростка" в статье П. Н. Ткачева "Литературное попурри" (подпись: П. Никитин, "Дело", 1876, NoNo 4--8). Анализу "Подростка" посвящены VII--X ее главы. После двух статей о "Бесах", в которых высказано резко отрицательное отношение к роману (см.: наст. изд., т. XII, стр. 260--261), Ткачев снова обратился к творчеству Достоевского. И здесь, как отметил А. С. Долинин, улавливается иное отношение к писателю, и прежде всего иной тон (см.: Долинин, стр. 205). Ткачев называет Достоевского "одним из замечательнейших и <...> одним из первокласснейших художников нашего времени" (Ткачев, т. IV, стр. 59). Однако вслед за этой общей высокой оценкой критик высказывает и ряд оговорок, зачастую сводящих ее на нет. Ткачев повторяет характеристики, уже ставшие общим местом в критических статьях о Достоевском: "...почти все действующие лица в его произведениях являются людьми односторонними, не вполне нормальными, весьма сильно смахивающими на пациентов из сумасшедшего дома" (Ткачев, т. IV, стр. 60). "Автор не в состоянии создать целостного, всесторонне гармонически развитого художественного характера" (там же), -- продолжает Ткачев и приходит к общему выводу: "...значение г. Достоевского как художника с чисто эстетической точки зрения очень и очень невелико" (там же, стр. 61). (Здесь Ткачев повторяет эстетическую оценку таланта Достоевского, данную в 1861 г. Н. А. Добролюбовым в его статье "Забитые люди".
И все же романы Достоевского, по Ткачеву, представляют большой интерес с точки зрения общественной. Ткачев верно почувствовал особенность Достоевского -- через преувеличение, "сгущение" показать черты и явления, в своем "неразбавленном" виде непонятное широкому читателю, однако счел это художественным недостатком.
В разборе "Подростка" Ткачев не касается образов Версилова, Макара Долгорукого и целого ряда других проблем. Критик сосредоточивается исключительно на характеристике Аркадия Долгорукого и его ротшильдовской "идеи".
Исходя из положений статьи Добролюбова "Забитые люди", Ткачев утверждает, что в раннем своем творчестве 40--60-х годов (от "Бедных людей" до "Униженных и оскорбленных") Достоевский показал "ту группу явлений, то "душевное состояние", которое по преимуществу характеризует русских интеллигентных забитых людей, пришибленных судьбою и обстоятельствами". Эти забитые люди делятся на два типа: кроткие, безропотные и озлобленные, ожесточенные. Течение времени и развитие жизни привело и к развитию типа забитого человека: условия его не изменились, выхода из создавшегося положения он не нашел, однако бессмысленное ожесточение ничего не давало, и забитые люди стали задумываться. "Явился спрос на мысль". Так появились "идейные забитые люди" -- дети "ожесточенных забитых людей". Достоевский прекрасно уловил этот новый тип, показав его в "Преступлении и наказании" (Раскольников) и в "Подростке". Ткачев считает, что с точки зрения анализа души (идейного забитого человека" "Подросток" глубже и значительнее, чем даже "Преступление и наказание". "И мне кажется, -- замечает критик, -- последний роман г. Достоевского имеет почти такое же значение для оценки идейных забитых людей, какие имел его первый роман ("Бедные люди") для оценки людей типа Девушкиных, Голядкиных и им подобных". "Идейные забитые люди" молоды и неопытны, и потому "в жизнь им, действительно, пришлось вступать какими-то неоперившимися подростками". Мечты их изменились, идеи стали совершенно отличны от умонастроений их отцов. Но вот это-то отличие Достоевский и не сумел показать. Он "говорит о содержании этих идей или чересчур двусмысленно, или... или чересчур уж глупо" (см.: Ткачев, т. IV, стр. 64, 66, 67, 69). Ткачева без сомнения не устраивает отношение Достоевского к ведущим идеям современной молодежи, идеям революционного переустройства современного общества. И не такой идеей наделяет он своего героя -- Аркадия Долгорукого.
Разбирая зарождение идеи Подростка и самую ее суть, Ткачев отмечает, что Достоевский верно анализирует особенность "идейных забитых людей". Аркадии мечтает не о деньгах собственно, а "о силе, о могуществе, о независимости". Однако односторонность идейных людей, их самоуглубление приводят к полной неспособности осуществить свою идею на практике. Некоторые оптимисты верили, -- отмечает Ткачев, -- что идейные люди "смело и мужественно пойдут на бой и пробьют себе дорогу к свету и жизни". Однако "надежды оптимистов оправдали очень немногие, большинство же, подобно Подростку, все откладывало да откладывало "служение идее" <...> пока она не превратилась <...> в какой-то головной хлам <...> Стальной меч, с которым идейные люди готовились идти в бои, оказался картонным, железный молот, которым они хотели горы разбивать, -- хрупким и ни на что не годным булыжником".
По мнению критика, в романе Достоевского есть и еще один существенный художественный просчет: идея Подростка, содержание ее нетипичны для современных идейных людей. Идея эта порождена своей средой, "которая живет мыслью о наживе", "идея Подростка вполне гармонирует" с ее "интересами, привычками и потребностями". А "существенная особенность "идеи" реальных подростков в том именно и состоит, что она находится, обыкновенно, в резком противоречии с интересами и потребностями, унаследованными ими от породившей их среды. Автор проглядел этот факт". И потому общий вывод, который Ткачев делает о романе "Подросток", не в пользу Достоевского. Осуждая Достоевского за его идейную, общественную позицию и считая, что она закономерно ведет к художественным просчетам, Ткачев все-таки увидел в романе "Подросток" знамение времени, а в Достоевском писателя, способного уловить существенные явления жизни (см.: Ткачев, т. IV, стр. 72, 85-86).
Этот серьезный подход к роману вызвал протест со стороны М. А. Антоновича, который после закрытия "Современника" оказался вне большой журналистики и начал сотрудничать в газете "Тифлисский вестник", где печатал статьи анонимно или за подписью "Э. С.". {Авторство М. А. Антоновича установлено В. Шадури и Т. П. Мачавариани. См.: Письма русских литературно-общественных деятелей к Н. Я. Николадзе. Ред. Вано Шадури, комм. Т.П. Мачавариани. Изд. "Заря Востока", Тбилиси, 1949, стр. 38, 115--116. См. также: Б. Бахтадзе. М. А. Антонович и Н. Я. Николадзе. Новые материалы из истории литературных связей Грузии и России. "Заря Востока" (Тбилиси), 1958, 27 июня, No 148.} 2 сентября 1876 г. в "Тифлисском вестнике" была напечатана его статья из цикла: "Заметки о журналах", посвященная "Подростку". В ней Антонович главным образом полемизировал с Ткачевым, с его анализом романа. Антонович утверждал, что Никитин (Ткачев) принял за новый тип плод фантазии Достоевского. "Подросток -- это ненормальный человек и даже психически расстроенный; ему пришла в голову не идея, не мысль, не проект, а просто мечта сделаться богачом <...> И такого-то субъекта критик-реалист произвел в сан идейного человека, поставил его бесконечно выше каких-то безыдейных людей". Антонович считает, что в таком случае к идейным людям можно отнести Чичикова, так как он тоже мечтал обогатиться и был гораздо энергичнее и деятельнее Подростка.
Новое выступление Скабичевского "Мысли по поводу текущей литературы. О г. Достоевском вообще и о романе его "Подросток"" (БВ, 1876, No 8, 9 января. Подпись: Заурядный читатель), как и первая его статья о "Подростке", содержит внешне объективную, а по существу очень ограниченную характеристику Достоевского. Рассуждая о стремлении писателя показывать "факты болезненного раздвоения" личности, Скабичевский утверждает, что подобное двойничество свойственно и самому Достоевскому как писателю. В нем сидят два "двойника", похожих, но вместе с тем и противоположных один другому. "Один из них представляется вам крайне нервно-раздражительным, желчным экстатиком и к тому же резонером, впадающим то в самый безнадежный, мрачный скептицизм, в котором вы не видите и тени хотя малейшей веры в человека, то, напротив того, в мистический бред не то в славянофильском духе, не то в духе переписки с друзьями Гоголя <...> Как художник и романист, этот писатель крайне небрежен, иногда высказывает и поразительную неумелость. Он любит измышлять хитросплетенные, запутанные сюжеты для своих романов, но сюжеты эти бывают составлены обыкновенно так неловко, что вы читаете иногда целые сцены и буквально не понимаете, что такое говорят перед вами действующие лица <...> Прибавьте к этому ко всему тяжелый и нестройный слог и любовь к длинным отвлеченным рассуждениям самого туманного свойства". Это один из двойников Достоевского. Но другой двойник: "Это гениальный писатель, которого следует поставить не только на одном ряду с первостепенными русскими художниками, но и в числе самых первейших гениев Европы нынешнего столетия". В нем нет узкой тенденциозности, а вместе с тем образы его "имеют глубокое современное значение". Строки его произведений "проникнуты глубокой любовью к человечеству и хотя бы изображали мрачные и ужасные явления жизни, -- вы видите в них не отчаяние или ненависть, не злобную улыбку мизантропа, а величественную скорбь художника-мыслителя о несовершенствах человечества, достойного лучшей участи". Этот писатель прост, он берет "самые заурядные, самые обыденные черты жизни", показывая глубокое "общечеловеческое <...> значение этих черт". "Писатель <...> при всем своем общечеловеческом значении, вполне народен, -- народен не в том вульгарном значении этого слова, чтобы он хорошо изображал мужиков, но в высшем смысле усвоения существенных черт духа и характера русского народа, как проявляются они во всех его слоях".
Однако, замечает Скабичевский, первый из двух двойников гораздо плодовитее второго. Если первый напишет целый роман, то второму в этом романе принадлежит всего "пять-десять страничек", какой-нибудь вставной эпизод. Так получилось и в "Подростке". "Весь роман в своем полном составе не стоит медного гроша", -- заявляет критик. Все основные герои, сюжет, бесконечные рассуждения (о "случайных семействах"), самая "идея" Подростка -- все это мусор, "изверженный мрачным двойником г. Достоевского, -- мусор, которым заниматься крайне было бы смешно". Но в романе, по мнению Скабичевского, есть два эпизода, написанные "вторым двойником", есть гениальные сцены, за которые все остальное можно "простить" Достоевскому. Это рассказ о самоубийце Оле и воспоминания Подростка о свидании с матерью в пансионе Тушара. Последний эпизод критик приводит целиком и замечает, что "от такой сцены не отказались бы ни Диккенс, ни Виктор Гюго". Высокая оценка этих эпизодов объясняется тем, что Скабичевский искал в романе прежде всего прямых социальных обличений и не принимал того, в чем их не находил. Пытаясь объяснить себе и читателю, в чем причина двойственности Достоевского, Скабичевский решил, что писателю следовало писать не большие романы, а короткие рассказы или драмы.