Сочувственная в целом статья Н. Гребцов а ""Подросток", роман Ф. Достоевского" ("Киевский телеграф", 1876, No 6, 14 января) во многом характерна для осмысления этого произведения демократической критикой тех лет. Н. Гребцов говорит о таланте Достоевского-психолога, о том, что произведения его порождены действительностью и ее отражают, может быть и в несколько искаженных формах; но все-таки мы можем судить о подлинной жизнп на основании романов Достоевского. Их сложность, запутанность, противоречивость героев и их поступков -- отражение текущего момента, времени, взбудораженного с начала 60-х годов рядом реформ, времени "непривычного и неожиданного". "Да, теперь у нас время, когда старый порядок разрешился беспорядком и пока далеко до нового порядка; пока -- хаос, т. е. беспорядок, т. е. суматоха, т. е. множество всяческой ерунды, сшиба-нья с ног, стуканья лбами, недоумений. Вот почему роман нашего времени непременно должен быть запутанным, полным интриги и всякой махинации. Вот почему и монте-кристовская запутанность и чудовищность фабулы "Подростка" полна жизненной правды и вполне соответствует "духу времени" и духу описываемой романом среды, на которую реформенное наше время повлияло наиболее разрушительно".
Однако наряду с подобными тонкими соображениями критик высказывает суждения, из которых видно, что роман Достоевского во всей широте и глубине проблематики ему недоступен. Подобно обозревателю "Новороссийского телеграфа", Гребцов увидел в "Подростке" традиционный "обличительный" роман, в котором все без исключения герои (представители "культурного слоя") изображены резко отрицательно. Это Версилов, который "ездит за границей, соблазняет крепостных девок, влюбляется до потери всякого чувства приличия <...> сходит с ума"; это Ахмакова, которая "шатается по водам, собирается запрятать папашу в сумасшедший дом <...> ничего не делает <...> очень любит денежки и за них готова <...> снизойти до проституции"; это Анна Андреевна, "хладнокровная, расчетливая и деньголюбивая"; это сам Подросток -- "глупый мальчишка <...> тающий перед прелестями одалиски Ахмаковой"; это "Ламберт-мошенник", "Васин-шпион". "Ни одного самоотверженного поступка, ни одного великодушного порыва, ни искры простого, нефразистого сочувствия к страдающим". Только страсть к наживе да любовная страсть движут этими людьми, и обе страсти эти, ничем не сдерживаемые и не облагороженные (эти люди в отличие от остальных, нормальных людей не знают ни труда, ни религии), достигают патологических размеров. Своим романом Достоевский выносит суровый приговор "культурному слою", хотя сам он, может быть, и не хотел этого.
Сходна по тенденции и анонимная статья ""Подросток" Достоевского" в педагогическом журнале "Детский сад". Посвященная в основном вопросам воспитания, статья рассматривает формирование характера Аркадия, объясняя его беды тяжелыми социальными условиями и отсутствием положительного примера. Единственный из всех критиков 1876 г., автор статьи в журнале "Детский сад" обратил внимание на образ матери Подростка. Отмечая, что у матери и сестры Аркадия есть "душевное благообразие", критик говорит, что оно "очень дешевого сорта", так как "вся жизнь их отдана любимому человеку" ("Детский сад", 1876, No 9, стр. 462). И общий вывод статьи -- упрек представителям культурного слоя в индивидуализме, в нежелании служить народу "в те годы, когда общество вправе требовать сознательного и зрелого труда от человека".
Отдельные краткие характеристики романа содержались в обзорных годовых статьях. Так, ушедший из "Русского мира" Авсеенко напечатал в No 1 "Русского вестника" за 1876 г. "Литературное обозрение" за подписью: А. Критик разбирает наиболее заметные явления литературной жизни 1875 г. и к таковым относит "Анну Каренину" Л. Толстого и "Подростка" Достоевского. Как и в статьях, напечатанных в 1875 г. в "Русском мире", Авсеенко по-прежнему считает "Подростка" наиболее слабым романом Достоевского, подчеркивает его идейную связь с "Бесами" и упрекает романиста в чрезмерном внимании к изображению порока, в том, что он переступает черту, "за которой кончается художественное впечатление и начинается неопрятное анатомирование зараженного организма". Авсеенко вновь упрекает "Отечественные записки" в беспринципности, а заявление редакции журнала по поводу "Подростка", высказанное Михайловским при начале печатания романа, считает "гримасой", "gros mot" и продолжает: "...всякий знает, что между воззрениями г-на Достоевского и направлением "Отечественных записок" нет никаких точек соприкосновения и что если роман "Подросток" попал в этот журнал, то единственно потому, что публика требует талантливых художественных произведений, а не продуктов тенденциозной письменности" (PB, 1876, No 1, стр. 499). Несмотря на эти и другие суждения, повторяющие положения статьи Авсеенко в "Русском мире", тон критика теперь иной. Он все-таки считает роман значительным произведением и хоть и неудачей, но неудачей крупного таланта. Совсем уже краткая характеристика "Подростка" содержится в обзорной статье "Русская журналистика. Итоги прошедшего года", напечатанной в еженедельнике "Пчела" (1876, No 1, 18 января). Автор статьи, П. В-б-ъ (П. И. Вейнберг?), также отводит "Подростку" второе, после "Анны Карениной", место, повторяя выводы большинства критических статей о романе.
Особое место среди откликов на "Подросток" занимают суждения Н. К. Михайловского, высказанные в цикле очерков "Вперемежку", которые начали печататься в "Отечественных записках" с января 1876 г. (см.: ОЗ, 1876, NoNo 1, 2, 5, 8, 11; 1877, NoNo 4, 6). Значение этих очерков далеко выходит за пределы истолкования романа Достоевского, {См. об этом: Г. А. Бялый. Н, К. Михайловский-беллетрист. В кн.: Русская литература и народничество. Изд. ЛГУ, Л., 1971, стр. 100--124 ("Ученые записки ЛГУ", 1971, No 349, серия филолог. наук, вып. 74).} однако внешним поводом для появления записок Григория Александровича Темкина (героя очерков "Вперемежку") послужило чтение "Подростка". Прочитав эпилог романа (письмо Николая Семеновича), Темкин-Михайловский никак не мог согласиться, что "красивый тип", "законченные формы чести и долга" есть лишь достояние дворянства. С этой мыслью романа он и вступает в полемику в своих очерках. Михайловского возмущает, что Николай Семенович, "совершенно не дворянин", "болеет сердцем о "красивом типе" старого русского дворянства" и уверен, "что нигде, кроме среды "культурных русских людей", не существуют законченные понятия чести и долга" (Михайловский, т. 4, стр. 220). Не согласен он и с тем, будто современные молодые люди отрываются от красивого типа "с веселой торопливостью". "Кстати о Николае Семеновиче. Я слышал мнение, будто его устами говорил сам г-н Достоевский. Это, конечно, -- совсем пустяки, -- не без иронии замечает Михайловский. -- Г-н Достоевский не в таких летах и не такого закала человек, чтобы быстро менять свои взгляды. Он еще очень недавно чрезвычайно энергически заявлял, что "Власы спасут себя и нас" (имеется в виду статья "Влас" в "Дневнике писателя" за 1873 г., -- ред.), У спасителей должны же быть определенные формы чести и долга, иначе они никого не спасут. А вы помните, что говорил Николай Семенович: по части долга и чести "кроме дворянства, нигде на Руси не только нет законченного, но даже нигде не начато". Ясно, что Николай Семенович и г-н Достоевский -- два совсем разные лица. Николай Семенович -- просто преданный дворовый, а г-н Достоевский, может быть, даже согласится со мной, что мы, дворяне, недавно только начали, то есть начали вырабатывать формы чести и долга, и начали именно покаянием" (там же, стр. 221--222). Основная задача Михайловского в очерках "Вперемежку" заключается в том, чтобы показать, как вырабатываются "формы чести и долга" в молодых дворянах, "кающихся дворянах", как он их называет, которые оторвались от своего класса, ко отнюдь не "с веселой торопливостью". "О нет, поверьте, -- говорит герой Михайловского о себе, -- что много душевной муки и горечи пережил я прежде, чем оторваться и покаяться <...> А оторвался я единственно потому, что не нашел ни законченных форм чести и долга, ни красивого типа, если я только верно понимаю, что хотел этими последними словами сказать Николай Семенович" (там же, стр. 221). Очерки "Вперемежку" начали печататься с января 1876 г. и сразу же вызвали критические отклики. Полемика коснулась и толкования "Подростка". В No 29 "Биржевых ведомостей" появилась статья "Мысли по поводу текущей литературы" Заурядного читателя (Скабичевского). Он возражает Михайловскому-Темкину, возмущенному заявлением Николая Семеновича. Скабичевский, напротив, видит историческую закономерность в рассуждениях Николая Семеновича. В эпохи, когда "на смену старых и насиженных порядков" появляются признаки "новых влияний жизни", приверженцы этих старых порядков ратуют не только за "общественную и нравственную <...> спасительность этих порядков, но и за их эстетическую красивость, поэтичность, и последнее очень часто становится у них на первом плане". И Николаи Семеновичи настоящего момента по-своему правы. "Они не правы только <...> в смысле мечтаний о возможности воскресить сгнившие в могилах трупы и исполнить их снова жизни и молодости; но они правы по отношению к переживаемому нами моменту, потому что <...> с поэтической точки зрения, с какой именно и ставят вопрос Николаи Семеновичи, все-таки оно представляет зрелище довольно жалкое". Михайловский отвечает на возражение Скабичевского в следующем очерке своего цикла. В трагической судьбе современного молодого поколения он находит много поэтического и прекрасного, а революционеров-разночинцев и примыкающих к ним "кающихся дворян" считает носителями подлинных чести и долга. "Видимо, в возражениях Скабичевского, -- отмечает Г. А. Бялый, -- Михайловский увидел отголосок писаревского отрицания эстетики, взгляда на красоту как на "роскошь", как на "достояние барства". Для Михайловского такой взгляд был пройденной ступенью, и он решительно отверг его ради обоснования нового понимания красоты, как категории нравственно-политической" (см.: Г. А. Бялый. Н. К. Михайловский-беллетрист, стр. 115).
Возможно, что Михайловский стремился показать в своих очерках носителей того настоящего душевного "благообразия" (хотя он и не употребляет это слово), к которому стремился герой Достоевского, идя, по Михайловскому, неверным путем.
Хотя анализ "Подростка" ни в коей мере не является задачей автора "Вперемежку", упоминается роман в очерках неоднократно. Рассказ о детстве Аркадия Долгорукого, о том, как фамилия его у всех ассоциировалась с княжеским титулом, вызвал воспоминания Темкина о своем детстве, годах учения, школьных прозвищах и товарище Темкина Нибуше, незаконном сыне "древнего красивого типа" -- Шубина. Нибуш, чья жизнь была не легче, чем жизнь Аркадия Долгорукого, стал революционером, и его облик окружен в очерках ореолом нравственной красоты. В истории отношений Нибуша к Соне, сестре героя, обманутой либеральствующим эстетом Башкиным, есть не только намеренное "перевертывание" обычной сюжетной схемы "антинигилистических" романов но, возможно, и поправка, говоря словами Михайловского, -- "передвижечка" по отношению к одной из сюжетных линий "Подростка": Лиза -- князь Сокольский -- Васин. Герои Михайловского, конечно, лишены противоречивости героев Достоевского: Башкин, в отличие от Сокольского, не мучается никакими угрызениями совести; Соня ведет себя решительно и последовательно, окончательно разорвав с Башкиным и не испытывая к нему ничего, кроме презрения; Нибуш, в отличие от рационалиста Васина, характеризуется скромностью, глубоким благородством, искренностью и экспансивностью. Михайловского не удовлетворяли как антинигилистические романы, так и схематичные романы о "новых людях". Идеям "Подростка" он также не мог сочувствовать. Однако видел в этом романе значительное и серьезное художественное произведение, с автором которого спорил "на равных". {О сложном отношении Михайловского к Достоевскому см. в статье Л. М. Розенблюм "Творческие дневники Достоевского" (ЛН, т. 83, стр. 59--69).}
Михайловский первый обратил пристальное внимание на "Заключение" "Подростка" и на рассуждение о дворянстве, в нем содержащееся. Впоследствии, вероятно не без влияния Михайловского, "Письмо" Николая Семеновича стало восприниматься изолированно от романа как самостоятельное публицистическое высказывание. Некоторые положения из "Заключения" были использованы H. H. Златовратским в повести "Золотые сердца" (1876). Одна из героинь, Катя, дочь помещика и крепостной, названа "дитя "случайной семьи"" (H. H. Златовратский. Собрание сочинений. СПб., 1912, т. V, стр. 79). Другое действующее лицо той же повести, Петр Петрович Морозов, случайный помещик из разночинцев, человек, знающий сельское хозяйство и умеющий вести его, но совершенно равнодушный ко всем выгодам и доходам, на упрек своего собеседника-дворянина в равнодушии к судьбе своей родины, к культурному наследию, выработанному прошлыми поколениями дворянства, возражает: "Вместо ответа я бы спросил: помешали ли эти культурные традиции спустить "с веселой торопливостью" выкупные свидетельства и богатые имения в руки кулаков? Помогли ли они удержать оранжереи, парки, фруктовые сады, английские фермы и тому подобные культурные насаждения?" (там же, стр. 19--20).
Здесь формула Достоевского, вероятно воспринятая Златовратским из очерков Михайловского, уже изменила свое содержание и обозначает не нравственное, идейное, а экономическое перерождение дворянского класса.
Еще дальше в субъективном истолковании идей "Подростка" пошел Гл. И. Успенский в очерках "Из разговоров с приятелями", впервые опубликованных в 1883 г. в "Отечественных записках" (кн. II, стр. 539--576). В этом произведении Успенского нашла отражение тема "благообразия" и "неблагообразия" русской жизни, поставленная в "Подростке", а в одной из глав журнальной редакции очерков прямо упоминается Достоевский, который, как кажется Успенскому, слишком высоко оценил дворянство, сделав его носителем жизненного "благообразия". "Вопреки уверениям г-на Достоевского, -- пишет Гл. Успенский, -- который в одном из своих романов сказал, что "благообразие" вообще встречается на Руси в привилегированном сословии, я думаю как раз наоборот: оно всё целиком сосредоточено в нашем крестьянстве... не забывай, что интеллигенцию я исключаю..." (Успенский, т. 8, стр. 569). Такая интерпретация мыслей Достоевского не вполне точна. В "Подростке" говорится о "законченных красивых формах", о "завершенности", о выработанных "формах чести и долга", принадлежавших русскому дворянству в прошлом, но вовсе не о "благообразии", которого ищет Аркадий Долгорукий и которого, по Достоевскому, современное дворянство лишено. Носителем же этического благообразия является в романе Макар Долгорукий, крестьянин, и в этом отношении между идеалами Гл. Успенского и Достоевского были возможны точки соприкосновения, хотя положительный герой Достоевского провел свою жизнь не вблизи "ржаного поля" (как крестьяне Успенского), а странствуя по святым местам. {См. об этом: В. А. Туниманов. Достоевский и Глеб Успенский, В кн.: Материалы и исследования, стр. 30--57.}