В письме к брату от 22 февраля 1854 г. Достоевский писал: "Вообще время для меня не потеряно. Если я узнал не Россию, то народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, немногие знают его". Это помогло ему создать произведение, в центре которого стоит народ. Литературные традиции связывают "Записки из Мертвого дома" с многочисленными повестями и очерками из народного быта, которые печатались в 1850-х годах на страницах "Современника", "Отечественных записок", "Библиотеки для чтения". В повестях и этнографических очерках А. А. Потехина, С. В. Максимова, С. Т. Славутинского, А. Ф. Писемского Достоевский мог почерпнуть сведения о народных обычаях и обрядах, об ужасах рекрутчины и о различных преступлениях в народной среде. Но он располагал и огромным запасом собственных наблюдений.
В воспоминаниях польского революционера Ш. Токаржевского, отбывавшего каторгу в омском остроге одновременно с Достоевским (см.: Tokarzewski, 1907; Tokarzewski, 1912), и в записках П. К. Мартьянова (см.: Мартьянов) изображены аналогичные эпизоды, действуют те же герои. Сопоставление текста "Записок" с этими воспоминаниями, с письмами Достоевского к брату, где он описывает ужасы каторжной жизни, и с новонайденными официальными документами, касающимися омской крепости, заставляет признать, что писатель достаточно полно и достоверно изобразил как основные моменты каторжного быта -- внешний вид крепости, распорядок дня, работы, занятия арестантов, -- так и тех, кто стал героями его произведения. Анализ метода отображения Достоевским реальных фактов, т. е. изучение многочисленных примеров видоизменения их и попытки объяснить причины этих отступлений, помогает глубже проникнуть в творческую лабораторию писателя, точнее раскрыть замысел произведения.
Большинство персонажей "Записок из Мертвого дома" имеют реальные прототипы. Достоевский сохраняет действительные имена многих из них. Даже убийца Соколов, только упомянутый в "Записках", фигурирует в записанной в 1860 г. "Песне о разбойнике Копеечкине", действие которой происходит в Омске (PC, 1873, No11, стр. 821).
При установлении возможных прототипов "Записок" возникает вопрос о достоверности воспоминаний Токаржевского и материалов Мартьянова, служивших до сих пор своеобразным комментарием к произведению Достоевского. Они могут быть убедительно проанализированы при сравнении с официальными документами. Шимон Токаржевский (1821--1899), выведенный у Достоевского под буквами Тский, происходил из дворян Люблинской губернии. Он избрал профессию сапожника, "руководствуясь тем убеждением, что тогда ему легче будет распространять среди варшавских ремесленников идеи национального возрождения и самоопределения" (см.: В. Храневич. Ф. М. Достоевский по воспоминаниям ссыльного поляка. PC, 1910, No 2, стр. 369). Под влиянием ксендза Петра Сцегенского Токаржевский дал клятву идти по следам польских патриотов 1830-х годов: участвовал в заговоре; узнав об открытии его, бежал за границу, откуда в 1847 г. был передан царскому правительству под именем Финикса Ходкевича; осужден на десять лет, наказан шпицрутенами и отправлен сначала в усть-каменогорскую, а затем -- в октябре 1849 г. -- в омскую крепость. Освобожденный в 1857 г., он по возвращении на родину участвовал в подготовке и проведении восстания 1863 г., был вновь арестован и в 1864 г. приговорен к пятнадцати годам каторги. Вернувшись в 1883 г. в Варшаву, Токаржевский написал две книги воспоминаний: "Семь лет на каторге" (об омском остроге; 1907) и "Каторжники" (1912; две главы из нее, посвященные Достоевскому, переведены В. Б. Арендтом -- Звенья, т. VI, стр. 495--512; здесь же, на стр. 495, 496, дана биографическая справка о Токаржевском). В книге "Семь лет на каторге" Токаржевский подробно описывает жизнь казармы; отдельные главы посвящены плац-майору, раскольнику, Аристову, Достоевскому и Дурову. Автор не скрывает своего враждебного отношения к Достоевскому, определившегося позднее под влиянием ознакомления с "Бесами" и "Дневником писателя". Выдвигая на первый план расхождения Достоевского с революционерами и приписывая им устойчивый характер, автор обвиняет писателя в том, что уже в остроге он гордился перед арестантами своим дворянским происхождением и отличался шовинизмом и ура-патриотизмом. "Разговор между нами (поляками) и Федором Достоевским всегда имел политическую подкладку <...> он скоро переходил в острую полемику и страстный спор...", -- пишет Токаржевский (см.: Звенья, т. VI, стр. 498--499). Вопросу о взаимоотношениях Достоевского с заключенными поляками, анализу фактического содержания и идейной направленности книг Токаржевского посвящен ряд статей. {См.: С. Н. Браиловский. 1) Ф. М. Достоевский в омской каторге и поляки, ИВ, 1908, No 4, стр. 189--198; 2) Воспоминания поляка-каторжника о Ф. М. Достоевском. "Известия Отделения русского языка и словесности императорской Академии наук", 1908, т. XIII, кн. 3, стр. 383--386, а также упомянутую выше работу В. Храневпча "Ф. М. Достоевский по воспоминаниям ссыльного поляка" (PC, 1910, No 2, стр. 367--376; N 3, стр. 605--621).}
По словам Токаржевского, он набрасывал свои воспоминания сразу же по возвращении из Сибири, но затем, в 1883 г., после вторичной девятнадцатилетней ссылки, дополнил их подробностями, которые первоначально опустил. Следовательно, к тому времени он читал "Записки из Мертвого дома" и позаимствовал у Достоевского многие события, имена, детали. Так, персонажи Баклушин, Ломов, Бумштейн фигурируют у Токаржевского и у Достоевского под одними и теми же именами, хотя их реальные фамилии были иными: Арефьев, Лопатин, Бумштель. У обоих авторов одинаково преступление, за которое осужден старик раскольник, но, судя по Статейным спискам, оно носило несколько иной характер. Выявляется ряд несоответствий и при сравнении официальных сведений с материалами Мартьянова. В 1849 г. семь гардемаринов, исключенных из Морского кадетского корпуса, отбывали службу в Омске, исполняя обязанности караульных в остроге. Эти "морячки" (как их называли), встречаясь с Достоевским, пытались всячески облегчить его участь: оставляли для работ в крепости, сообщали новости, снабжали книгами. Мартьянов, очевидно, имел в своем распоряжении записки одного из этих гардемаринов и использовал их в своих публикациях, раскрывающих прототипы нескольких персонажей "Записок" (см.: Мартьянов, стр. 264--267). Документальные материалы значительно уточняют сведения, которые привел Мартьянов. Так, прототипом того лица, Которое Достоевский называет Акимом Акимычем, а Мартьянов -- есаулом Беловым, был Ефим Белых, причем Достоевский более близко к действительности излагает его преступление, чем Мартьянов. Отцеубийца Ильинский у Мартьянова назван ошибочно Ильиным; путано и недостоверно описывает он и преступление Аристова. Следовательно, к воспоминаниям и Токаржевского, и Мартьянова надо относиться осторожно, извлекая из них те или другие сведения.
В Статейных списках арестантов, сосланных в омскую крепость, имеется ряд лиц, фигурирующих у Достоевского под теми же (или несколько измененными) именами. Прототипы же других персонажей "Записок" раскрываются с достаточной степенью очевидности по характеру преступлений, национальности, вероисповедованию и т. п.
Так, арестант Ломов, "из зажиточных т-х крестьян, К-ского уезда" (стр. 183), пырнувший другого арестанта шилом в грудь, -- это преступник гражданского ведомства Василий Лопатин, 43 лет, крестьянин Тобольской губернии, Курганского округа, осужденный "за смертоубийство" на восемь лет. 1 ноября 1850 г. он за драку с Лаврентием Кузевановым и Герасимом Евдокимовым (у Достоевского -- Гаврилкой) и нанесение последнему "шилом легкой раны в левый бок и царапины в шею ниже левого уха" был наказан шпицрутенами "через 500 человек два раза" (см.: Статейные списки.... лл. 10--11).
О Баклушине автор "Записок" сообщает, что он был из кантонистов, убил в городе Р., где служил в гарнизонном батальоне, немца Шульца и за стычку в судной комиссии с капитаном был осужден на "четыре тысячи да сюда, в особое отделение" (стр. 104). Достоевский пишет: "Я не знаю характера милее Баклушина" (стр. 99). А вот сухие сведения о его прототипе из Статейных списков: "Семен Арефьев, 42 лет, Смоленского отделения, из солдатских детей. Состоял на службе в Рижском внутреннем гарнизонном батальоне. Доставлен в роту 1847 года, августа 25. За пятый со службы побег, грабеж и смертоубийство. Наказан шпицрутенами через 1000 человек четыре раза с выключением из военного звания и отсылкою в особое отделение, в г. Омске состоящее. Поведения ненадежного. Грамоте знает" (курсив наш, -- Ред.) (см.: Статейные списки.... л. 85).
Судя по Статейным спискам, поразившим Достоевского "с первого взгляда" (стр. 33) стариком старообрядцем был раскольник Егор Воронов, 56 лет, из Черниговской губернии (Ш. Токаржевский пишет о нем: "старик старовер из Украины" -- Звенья, т. VI, стр. 503). Прислан он был, "по высочайшему повелению", "на бессрочное время" за "неисполнение данного его величеству обещания присоединиться к единоверцам и небытие на священнодействии при бывшей закладке в посаде добрянкской новой церкви" (см.: Статейные списки.... л. 54).
Крещеный калмык Александр (или "Александра") из II главы второй части, рассказывающий, как он "выходил свои четыре тысячи", -- это арестант "особого отделения" из калмыков Саратовской губернии православного вероисповедания Иван Александров, осужденный за "смертоубийство унтер-офицера, находившегося в арестантских ротах для присмотра"; он был наказан не четырьмя тысячами палок (стр. 145), а "шпицрутенами через 1000 человек пять раз" (см.: Статейные списки.... л. 81).