"Дагестанских татар было трос, -- пишет Достоевский, -- и все они были родные братья. Два из них уже были пожилые, но третий, Алей, был не более двадцати двух лет <...>" (стр. 51). В письме к брату от 22 февраля 1854 г. писатель говорит о молодом черкесе, "присланном в каторгу за разбой", очевидно, о том же Алее, которого он учил русскому языку и грамоте. В Статейных списках есть три брата из Шемахинской губернии: Хан Мамед Хан Оглы, 34 лет, Али Исмахан Оглы, 44 лет, и Вели Исмахан Оглы, 39 лет. Все они были осуждены за грабеж на 8 лет (см.: Статейные списки.... лл. 39--40). Ни один из них не подходит под описание "прекрасного", "доверчивого" и "мягкого" Алея (стр. 51). Наиболее вероятным прототипом Алея был Али Делек Тат Оглы, 26 лет. Он прибыл в омскую крепость тоже из Шемахинской губернии 10 апреля 1849 г. "Лицом мало весноват, волосы черны, глаза карие, нос умеренный..." -- таковы скупые сведения о его внешности в Статейных списках за 1851 г. (ЦГВИА, ф. 312, оп. 2, No 1452, л. 2). Предполагаемый прототип Алея был прислан "за принятие и скрытие награбленных товаров" на 4 года и вышел из каторги 16 апреля 1853 г.
Реальный прототип имелся и у арестанта, бросившегося на плац-майора с намерением убить его. Сохранилось дело "О дерзком поступке арестанта омской крепости Чикарева против тамошнего плац-майора". Полковник де Граве в рапорте от 10 февраля 1848 г. доносил: "...в вверенной мне крепости особого отделения арестант Влас Чикарев 4-го числа настоящего месяца по лености своей вместе с другими арестантами не вышел из острога к разводке на казенную инженерную работу, за что приказано было плац-майору, майору Кривцову, наказать его в пример прочих, но по приводе Чикарева из острога в караульную кордегардию, при том остроге состоящую, для исполнения над ним наказания, он, Чикарев, в одно мгновение кинулся на него, Кривцова, и, ударив по голове рукою, схватил за горло с намерением задушить до смерти, если бы удалось, отчего, однако ж, в то же время караульными нижними чинами был удержан". Чикарев был предан военному суду при омском ордонанс-гаузе, где дело было решено в 24 часа ("Всё произошло очень скоро", -- пишет Достоевский -- стр. 29). По приговору суда он должен был подвергнуться наказанию шпицрутенами "через тысячу человек четыре раза" и остаться по-прежнему в "особом отделении" (ЦГВИА, ф. 312, оп. No 1, No 3595). У Достоевского арестант, наказанный шпицрутенами, умирает в больнице через три дня. Токаржевский дает иную версию: преступник (Влас Чикарев у него назван Власовым) скончался под палками, последнюю тысячу ударов отсчитали уже по его трупу (см.: Берлинер, стр. 69).
Рассказывая об одном из самых решительных арестантов из всей каторги -- Петрове, Достоевский замечает: "... этот Петров был тот самый, который хотел убить плац-майора, когда его позвали к наказанию" (стр. 84). В Статейных списках есть запись об очень сходном поступке. Один из арестантов был наказан "за сопротивление против плац-майора Кривцова при наказании его розгами и произнесении слов, что непременно над собою что-нибудь сделает или зарежет его, Кривцова" (см.: Статейные списки.... л. 79). Правда, произошло это событие в июле 1848 г., но оно могло быть известно Достоевскому по рассказам, как и случай с Чикаревым. Следовательно, этот-то арестант Андрей Шаломенцев, пришедший на каторгу в "особое отделение" за кражу и за "сорвание с ротного командира, капитана Урвачева, эполет", возможно, и был прообразом одной из самых ярких фигур "Записок из Мертвого дома".
Имея сведения о прототипах героев "Записок", можно определить те тенденции, в соответствии с которыми Достоевский вносил изменения в изображение каторжной действительности. Одна из этих тенденций очевидна. Достоевский неоднократно сознательно усиливал преступления своих героев, вернее всего, по цензурным соображениям, чтобы ослабить впечатление от суровости царского суда. Так, татарин Газин из "особого отделения", о котором Достоевский говорит, что он "любил прежде резать маленьких детей" (стр. 40), имеет своим прототипом каторжного военного ведомства, "сосланного на срок", Феидуллу Газина, 37 лет, служившего в Сибирском линейном No 3 батальоне и осужденного "за частовременные отлучки из казармы, пьянство и кражи" (см.: Статейные списки.... л. 17). Прототипом Нурры -- "блондина с светло-голубыми глазами", всё тело которого "было изрублено, изранено штыками и пулями" (стр. 50), был Нурра Шахсурла Оглы, "сероглазый и темно-русый с проседью, на правой щеке и носу шрамы" (л. 45), осужденный на шесть лет, но просто за воровство, а не за участие в набегах на русских, как сказано у Достоевского. Старик старообрядец, осужденный в "Записках" за поджог церкви, на самом деле был наказан бессрочной каторгой лишь за неисполнение обещания присоединиться к единоверцам и за отказ присутствовать при закладке церкви. Приводя все эти отклонения рассказчика от реальной действительности, возможно рассчитанные на цензуру, не следует, однако, забывать главного: Достоевский смотрел на каторгу глазами художника и "Записки из Мертвого дома" являются не просто мемуарами, но художественным произведением, где большую роль играют творческое обобщение и вымысел. Писатель, например, довольно точно в сравнении со Статейными списками воспроизводит внешние приметы Исая Фомича. Он в списке, так же как и у Достоевского, ювелир, за убийство наказан плетьми, шестьюдесятью пятью ударами (в "Записках" -- шестьюдесятью), "с постановлением штемпельных знаков" (Достоевский говорит о его "ужаснейших" клеймах -- стр. 93). Но в Статейных списках сказано, что Исай Бумштель, мещанин из евреев, был православного вероисповедания (см.: Статейные списки.... л. 29); Достоевский же превращает его в еврея иудейского вероисповедания, который ходит по субботам в свою молельню и справляет "свой шабаш" (стр. 95). Это дало писателю возможность создать живую, полную юмора сцену исполнения Исаем Фомичом обряда молитвы (ч. I, гл. 9).
Обнаруженные Б. В. Федоренко архивные материалы дают дополнительные сведения и о прототипах арестантов из дворян. Писатель довольно точно рассказывает историю жизни каждого из этих своих героев до острога. И все же подлинные события, извлекаемые из судебных дел, заставляют пристальнее вглядеться в людей, характеры которых поразили художника.
Прообразом дворянина-"отцеубийцы" был прапорщик тобольского линейного батальона Д. Н. Ильинский. Фамилию эту указывает А. Г. Достоевская (см.: Гроссман, Семинарий, стр. 69). Известны семь томов судебного дела "об отставном поручике Ильинском", в котором детально отражены все материалы процесса этого мнимого отцеубийцы (ЦГВИА, ф. 801, оп. 79/20, No 37, чч. 1--7). Дело открывается объявлением от 5 июля 1844 г. в тобольскую гражданскую полицию прапорщика линейного Сибирского батальона No 1 Ильинского о "потере его отца, коллежского советника Ильинского", с просьбой "учинить розыск" о "неизвестной отлучке" последнего. В "Записках из Мертвого дома" читаем: "Сам убийца подал объявление в полицию, что отец его исчез неизвестно куда" (стр. 15). В объявлении, написанном рукой Ильинского, он называет отца "родитель мой" (много раз упомянуто это выражение впоследствии и в ответах Ильинского на допросах); в тексте "Записок" Достоевский выделяет курсивом те же слова отцеубийцы: "Вот родитель мой..." (стр. 16). Выражение это можно рассматривать как приведенные автором подлинные слова арестанта. Достоевский пишет, что полиция нашла тело отца через месяц. Следственное дело, однако, длилось гораздо дольше, и убитый был обнаружен почти через год, 12 апреля 1845 г. Обстоятельства же открытия тела и изуверский способ убийства описаны Достоевским в соответствии с действительностью. Как показывают архивные материалы, свидетели сообщили, что после смерти отца Ильинский якобы пьянствовал, закладывал вещи, принадлежавшие отцу, развратничал. Следствие велось очень тенденциозно. Все показания многочисленных свидетелей (кухарки отца Ильинского, старшего брата, сослуживцев по батальону, соседей) принимались на веру. Ильинский горячился, отказывался отвечать на вопросы, утверждал, что полиция ведет дело пристрастно, после чего был арестован. 16 апреля 1846 г. караульный прапорщик подал командиру батальона рапорт о том, что Ильинский, будучи на гауптвахте, "заперся в своем No, не допускал к должному за ним наблюдению" (ч. 5, л. 4). Ильинский объяснил, что с ним обращаются "не как должно обращаться с арестованным офицером, а так, как с <...> уже лишенным прав состояния или, просто сказать, как с варнаком" (там же, л. 4 об.). Комиссия военного суда пришла к заключению, что хотя подсудимые (Ильинский и его денщик Алексей Куклин) не сознались, но все улики изобличают их в убийстве, и предложила "сослать обоих в каторжную работу в рудниках без срока" (ч. 6, л. 173). Затем дело поступило в аудиториатский департамент Военного министерства с отношением и рапортом командира Отдельного сибирского корпуса, который "полагал оставить Ильинского в сильном подозрении <...> и отослать на жительство в г. Березов Тобольской губернии под строгий присмотр полиции" (ч. 7, л. 125). 18 марта 1847 г. последовала "высочайшая конфирмация": "Быть по сему". Но вместе с тем Николай I, находя, что иметь в армии человека под столь ужасным подозрением невозможно, повелел: "...отдать Ильинского в арестанты всегдашнего разряда, лишив его и дворянского достоинства" (ч. 7, л. 160 об.). У Достоевского сказано, что "отцеубийца" был осужден на двадцать лет; двадцать лет упомянуты и у Мартьянова (см.: Мартьянов, стр. 265). Во второй части "Записок из Мертвого дома", начиная VII главу, писатель говорит: "На днях издатель "Записок из Мертвого дома" получил уведомление из Сибири, что преступник был действительно прав и десять лет страдал в каторжной работе напрасно" (стр. 195). Достоевский, очевидно, получил эти сведения от своих омских знакомых, никаких официальных сведений о невиновности Ильинского обнаружить пока не удалось. Лишь в "Ведомости о прибыли, убыли и наличном числе арестантов" омской крепости от 2 апреля 1858 г. есть следующая запись об Ильинском: "Выключен из списочного состояния роты переданный к омскому полицмейстеру, для отсылки по назначению Тобольского приказа о ссыльных в Иркутскую губернию на поселение, окончивший срок нахождения в крепостной работе арестант военно-срочного разряда" (ЦГВИА, ф. 312, он. 3, No 1347). В Статейном же списке 1853 г. он отнесен к разряду "всегдашних" (см.: Статейные списки.... л. 53).
При переизданиях книги Достоевский не изменил первоначального описания преступления и отложил окончательное объяснение его до VII главы второй части, чтобы еще раз произнести слова, клеймящие существующий общественный правопорядок: "...если такой факт оказался возможным, но уже самая эта возможность прибавляет еще новую и чрезвычайно яркую черту к характеристике и полноте картины Мертвого дома"; "Факт слишком понятен, слишком поразителен сам по себе" (стр. 195).
Внешне, в фабульном отношении, "отцеубийца" является прообразом Мити Карамазова (см.: Б. Г. Реизов. К истории замысла "Братьев Карамазовых". В кн.: Из истории европейских литератур. Л., 1970, стр. 129--138). Первоначально в черновой рукописи романа Митя условно назван Ильинским (см.: наст. изд., т. XVII). Прототип этот становится безусловным в свете материалов следственного дела Дмитрия Ильинского.
Дворянин А-в, о котором Достоевский говорит как о самом отвратительном примере того, "до чего может опуститься и исподлиться человек" (стр. 62), также реальное лицо. Это арестант Павел Аристов. Он упомянут в "Статейном списке о государственных и политических преступниках в омской крепости в каторжной работе 2 разряда за 1850 год" (см.: Николаевский, стр. 220--221). О нем пишут Мартьянов и Токаржевский. Достоевский кратко, но в полном соответствии с действительными фактами рассказывает о его деле. Аристов был осужден "за ложное возведение на невинных лиц государственного преступления" (там же, стр. 220). В деле из архива III Отделения "По доносу дворянина Аристова о существующем в С.-Петербурге тайном обществе" подробно излагается история этого человека. Тамбовский дворянин Павел Аристов, девятнадцати лет, в первых числах ноября 1847 г. прибыл из Москвы в Петербург якобы для устройства на службу и остановился у родственника, коллежского асессора Шелехова. 20 ноября Аристов донес в III Отделение на ряд лиц, якобы составивших тайное общество, в которое и его приглашали вступить. Они будто бы "объявили ему, что общество имеет намерение посягнуть на жизнь царской фамилии, замысел сей исполнить в театре и потом провозгласить в России республику", а он, Аристов, согласился быть членом общества с намерением "предупредить правительство о столь преступных замыслах" (ЦГАОР, ф. 109, оп. 5, т. 1848, No 524, л. 5) и просил снабдить его деньгами на расходы, связанные с делом. Под этим видом он забрал из III Отделения 274 рубля серебром и представил список членов общества из 89 человек. Сделаны были обыски в квартирах оговоренных лиц и часть их была арестована. В бумагах арестованных "ничего примечательного и подающего сомнение о принадлежности <...> к какому-нибудь обществу не оказалось" (там же, л. 94). Следствие длилось с 20 ноября по 10 декабря. Аристов был тверд в своих показаниях, но не представлял никаких доказательств. С другой стороны, показания арестованных лиц подали повод "к сомнению в истине доноса". Один из них, мичман Н. Никитин, в своих показаниях писал: "Аристов столь необразован и глуп, что если бы могло бы существовать какое-нибудь общество, то, конечно, он не был бы принят в оное" (там же, л. 99 об.). Следственный комитет приступил тогда к сбору сведений о самом доносчике. Родственник Аристова Шелехов представил в III Отделение письма к нему отчима Аристова доктора А. Б. Берковского от 22 и 24 ноября 1847 г., в которых он так характеризовал пасынка: "... он вор -- по призванию, преступник -- по инстинкту, не по нужде" (там же, л. 124). К письмам Берковского было приложено письмо к нему дяди Аристова Н. И. Панова, где тот с ужасом писал о племяннике: "Нельзя было полагать, чтобы натура человека, еще столь молодого, могла быть до такой степени испорчена. Кроме известных Вам похождений с векселями, он порядочно меня обокрал <...>. Наделал скрытно от меня долгов <...>. Я твердо убежден, что он неисправим" (там же, лл. 197--199 об.). Письма Берковского и Панова полностью изобличили Аристова. В них были перечислены все его проделки: пьянство, разврат, всякого рода мошенничества. В Воронеже он сидел в остроге за кражу, в Твери обокрал дядю, в Рязани и Скопине, выдавая себя за высокопоставленное лицо, "собирал денег у однодворцев" и, наконец, в Москве ввязался в спекуляцию, которая ему не удалась. Когда у Аристова были отобраны все документы, он "пустился пешком в Петербург", где решился на новое, еще более гнусное преступление. Изобличенный Аристов, как говорится в деле, упал на колени перед Дубельтом, целовал ему руки и сознался в своей клевете, "посредством которой он желал выслужиться перед правительством" (там же, л. 147). Военный суд над ним был окончен в 24 часа. По высочайше утвержденному решению Аристов был лишен всех прав состояния и сослан в каторжную работу в крепость на десять лет (ЦГВИА, ф. 801, оп. 84/28, No 70). На каторге, презираемый всеми арестантами, он продолжал доносить на товарищей. В деле Аристова хранится его собственноручное письмо от 1 января 1853 г. в III Отделение. В письме он просит ходатайствовать за него перед Дубельтом, который "был так милостив при отправлении моем в дальний край Сибири", и говорит: "Вот уже четыре года прошло, как я страдаю. Неужели заблуждения неопытного юноши не позволяют взрослому человеку высказать весь пламень святой любви к царю-отцу и отечеству? Мне наскучила жизнь в ничтожестве, хочется умереть в рядах воинов на Кавказе!" В postscriptum'e Аристов не забывает добавить: "Страшная нужда заставляет меня просить его превосходительство Леонтия Васильевича Дубельта помочь мне сколько-нибудь высылкою денег на необходимые мне нужды". На письме помета: "Оставить без ответа" (ЦГАОР, ф. 109, оп. 5, т. 1848, No 524, лл. 207-- 208). Вслед за этим Аристов, которому "наскучила жизнь в ничтожестве", совершает другие отчаянные поступки. В январе 1853 г. "за намерение составить фальшивый билет и имение при себе для сей цели фальшивой печати" ("Он упражнялся у нас отчасти и в фальшивых паспортах", -- пишет Достоевский на стр. 221) он был наказан розгами (ЦГВИА, ф. 312, оп. 2, No 1844). В августе того же года Аристов решился на побег, описанный Достоевским в IX главе второй части. Побег этот он совершил не один, а с "особого отделения арестантом Куликовым" (стр. 221), по Статейным же спискам -- Александром Кулишовым, 52 лет, осужденным за убийство в "особое отделение" (см.: Статейные списки.... л. 74). "Цыган, конокрад и барышник", Куликов -- Кули-шов остался у Достоевского в памяти на долгие годы. В наброске романа о Князе и Ростовщике (1870) влюбленная в Князя Хромоножка, изнасилованная и брошенная им, становится затем жертвой беглого каторжника Кулишова. Есть упоминания о нем в набросках "Смерть поэта" и в планах "Жития великого грешника" (1869--1870) (см.: наст. изд., т. IX).Он же явился прообразом Федьки-каторжного в "Бесах" (см.: М. С. Альтман. Из арсенала имен и прототипов литературных героев Достоевского. Достоевский и его время, стр. 201). После каторги Аристов служил в конторе Олекминских приисков, вошел в доверие, перебрался в Иркутск. Но иркутским губернатором был один из ранее им оговоренных; узнав Аристова, он приказал выслать его "в самое глухое место Якутской области" (см.: Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания. М., 1958, стр. 226). Достоевский говорит о нем как о "феномене" среди преступников (стр. 63). В черновых записях к "Преступлению и наказанию" Свидригайлов именуется А-овым (см.: наст. изд., т. VII). Писатель, очевидно, имел в виду Аристова как образец сходного нравственного падения.
Как отмечалось выше, Статейные списки (л. 26) позволяют установить, что прототипом бывшего прапорщика Акима Акимыча был Ефим Белых, а не Белов (см.: Мартьянов, стр. 265). Из его дела (ЦГВИА, ф. 801, оп. 90/35, No 35) мы узнаем следующее: "Подсудимые прапорщик Белых и сотник Кузин находились на службе па Зеленчукском посту за Кубанью на передовой линии, и первый из них был за воинского начальника. Пост этот ночью на 15-е число ноября 1845-го года неизвестно отчего загорелся, но пожар потушен командами. Белых, подозревая в поджоге поста князя Кубанова, в разговорах своих с другими обнаруживал мщение". 15 декабря князь Мурза бек Кубанов приехал на пост. Белых и Кузин договорились его убить как за поджог поста, так и за то, что, по донесениям лазутчиков, посещение это было с "целью высмотреть местность поста и сделать новое злодеяние". Пригласив к себе Кубанова, Белых и Кузин вышли из комнаты под предлогом дать приказание приготовить чай. В это время вошли урядник и казаки и нанесли ему несколько ударов и голову, после чего вернувшийся Белых приказал "лезвием ножа перерезать шею" князю. Об этом происшествии узнал весь гарнизон. Белых и Кузин добровольно признались в преступлении. Военный суд приговорил их к расстрелу. Но временно командующий войсками на Кавказской линии, "обращаясь к предшествовавшим преступлению причинам, из которых не видно ни корысти личной, ни закоренелой безнравственности подсудимых, кроме ложного их понятия о патриотизме, показывающего недостаток развития умственных способностей и через то превратное истолкование прав своих <...>, полагает даровать им жизнь <...> но, лишив их прав состояния, сослать в каторжные работы" (там же, лл. 4,9). Это-то решение и было отправлено на "всемилостивейшее его императорского величества воззрение" (там же, л. 18). 2 июня 1846 г. приговор был утвержден и срок каторжных работ определен в двенадцать лет.