В. Б. Шкловский считает Акима Акимыча "отдаленным родственником лермонтовского Максима Максимовича и пушкинского Белкина". Так же как Максим Максимыч у Лермонтова, Аким Акимыч у Достоевского как бы вводит рассказчика в новый мир; поэтому Шкловский называет его "Вергилием каторжного ада" (см.: Шкловский, стр. 104--105). Но отношение авторов к своим героям различно. Если Лермонтов чувствует глубокую симпатию к бесхитростному, отзывчивому человеку, гуманисту по натуре, то Достоевский, прекрасно понявший суть своего героя и изобразивший его в "Записках" как олицетворение формализма и казенщины, несмотря на прощальный поцелуй, ненавидит Акима Акимыча. Не случайно писатель отмечает пристрастие его к мелочному педантизму, "благоговение к пуговке, к погончику, к петличке" (стр. 106), намекая на близость Акима Акимыча в этом отношении к Скалозубу А. С. Грибоедова ("А форменные есть отлички: в мундирах выпушки, погончики, петлички" -- "Горе от ума", действие III, явление 12). Попав на каторгу, Аким Акимыч принял за правило "не рассуждать никогда и ни в каких обстоятельствах, потому что рассуждать "не его ума дело"" (стр. 105). Несмотря на любовь к труду ("не было ремесла, которого бы не знал Аким Акимыч" -- стр. 27), он представляется автору верным слугой существующего порядка, закоренелым врагом всех, кто мешает "правильному течению службы и благонравию" (стр. 204).
Много раз Достоевский упоминает в "Занпсках из Мертвого дома" "товарища из дворян", с которым он вместе "вступил в каторгу". Это был С.Ф. Дуров (1816--1869), поэт-петрашевец, сосланный на четыре года. В "Мертвом доме" Дуров не изменил своих революционных воззрений. Его стихи через инспектора Омского кадетского корпуса И. В. Ждан-Пушкина направлялись на волю М. Д. Францевой. Стихотворение Дурова "К фарисеям" помечено: "14 марта 1850 г. Темница. Омск". Достоевский на каторге отдалился от Дурова; впрочем, они и на воле не были особенно близки. По свидетельству Мартьянова, они никогда не сходились вместе, не обменялись ни единым словом и даже "стали врагами". Но судя по тому, что после освобождения из острога Достоевский и Дуров бывали вместе в доме К. И. Иванова, мужа О. И. Анненковой, дочери декабриста И. А. Анненкова (см. письмо Достоевского к П. Е. Анненковой от 18 октября 1855 г.), их отношения можно скорее назвать просто далекими, а не враждебными. Позднее, в письме от 14 декабря 1856 г. к Ч. Ч. Валиханову, с которым Достоевский познакомился в доме К. И. Иванова, он пишет: "Поклонитесь от меня Дурову и пожелайте ему от меня всего лучшего. Уверьте его, что я люблю его и искренно предан ему". Каторга подорвала здоровье Дурова: отправленный в Петропавловск рядовым, он "по слабости здоровья выпущен из военной службы и поступил в гражданскую в Омске" (см. указанное выше письмо Достоевского к П. Е. Анненковой), где был определен канцелярским служащим 4 разряда в областное управление сибирских киргизов с оставлением под строжайшим надзором. О встрече с Дуровым в Омске весной 1857 г. вспоминает Г. Потанин (см.: На славном посту. Литературный сборник, посвященный Н. К. Михайловскому. [СПб., 1901], ч. II, стр. 255--265). В 1857 г. Дурову было разрешено вернуться из Сибири, а с 1863 г. -- жить в столице. С 1862 г. стихотворения его появляются в "Современнике". Умер он в Полтаве в декабре 1869 г.
На протяжении всей книги Достоевский упоминает польских революционеров, бывших одновременно с ним на каторге. Хотя он подчеркивает свое расхождение с ними во взглядах, но описывает поляков с большим сочувствием, преклоняясь перед их нравственной стойкостью.
Из упоминаемых Достоевским поляков нам известен Тский -- Шимон Токаржевский (см. о нем и его воспоминаниях выше, стр. 280--281). Прототипы опальных польских революционеров раскрываются Токаржевскпм. Так, Ж-кий -- это Иосиф Жоховский (1801--1851), профессор математики Варшавского университета. За революционную речь в 1848 г. он был приговорен к смертной казни, замененной десятью годами каторги. Отбывал ее в Усть-Каменогорске, затем в Омске. По воспоминаниям Токаржевского, был незаслуженно наказан 300 ударами палок (у Достоевского плац-майор приказал дать ему сто розог). Скончался на каторге. М-цкий -- это Александр Мирецкий (род. в 1820), прибывший на каторгу в 1846 г. "за участие в заговоре, за произведение в Царстве Польском бунта" (см.: Николаевский, стр. 220). Он был особенно нелюбим плац-майором, который постоянно назначал его парашником и, издеваясь, повторял: "Ты мужик -- тебя бить можно!" (см.: Tokarzewski, 1907, стр. 134). Достоевский упоминает Мирецкого в "Дневнике писателя" за 1876 г. Бский -- это Иосиф Богуславский, осужденный на десять лет "за участвование в преступных замыслах эмиссара Рера" (см.: Николаевский, стр. 220). В январе 1849 г. он был водворен в Усть-Каменогорскую крепость, а в октябре того же года вместе с Токаржевским и Жоховским переведен в Омск. По дороге Богуславский заболел, ему было отказано унтер-офицером в месте на подводе, и Токаржевский нес друга 700 верст на руках.
Известно, что прототипом плац-майора, прозванного за "рысий взгляд" "восьмиглазым" (стр. 14), послужил плац-майор омского острога Василий Григорьевич Кривцов. В письмах к брату от 22 февраля 1854 г. Достоевский дает ему следующую характеристику: "Плац-майор Кривцов -- каналья, каких мало, великий варвар, сутяга, пьяница, всё, что только можно представить отвратительного. <...> Он уже два года был плац-майором и делал ужаснейшие несправедливости. <...> Он наезжал всегда пьяный (трезвым я его не видел), придирался к трезвому арестанту и драл его под предлогом, что тот пьян как стелька. Другой раз, при посещении ночью, за то, что человек спит не на правом боку, за то, что вскрикивает или бредит ночью, за всё, что только влезет в его пьяную голову". В воспоминаниях Токаржевского Кривцову посвящена специальная глава "Васька" (см.: Tokarzewski, 1907, стр. 117--145). Кривцов был отставлен еще при Достоевском, а затем предан суду (см.: Мартьянов, стр. 278). Токаржевский вспоминал, что, будучи проездом в Омске в 1864 г., встретил нищего, в котором узнал бывшего плац-майора, и подал ему рубль; Кривцов тоже его узнал и на вопрос, что же произошло, ответил: "Бог меня покарал за покойного Жоховского, за вас всех. Простите!" (см.: Tokarzewski, 1907, стр. 224). В письме же к Достоевскому его омской знакомой Н. С. Крыжановской от августа -- сентября 1861 г. сообщается, что Кривцов скоропостижно скончался "в гостях у доктора" (см.: Достоевский и его время, стр. 253). Достоверность этих сведений трудно проверить. Несмотря на то что все внешние черты Кривцова Достоевский воспроизвел достаточно точно, образ "восьмиглазого" получил обобщающий характер.
3
"Записки из Мертвого дома" писались в годы подъема демократического общественного движения, "распространения по всей России "Колокола"", "требования политических реформ всей печатью и всем дворянством" (см.: В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 5. Госполитиздат, М., 1960, стр. 29). Одним из наиболее жгучих вопросов времени, стоявших в центре внимания русской прессы начала 1860-х годов, наряду с крестьянским вопросом был вопрос о преобразовании суда и судебной системы. Жестокие порядки царской тюрьмы и каторги вызывали растущее возмущение передовых кругов. "Записки из Мертвого дома" в этих условиях отвечали широкому общественному настроению и явились в какой-то мере отражением общедемократических идеалов и требований эпохи.
В начале 1860 г. M. M. Достоевский печатал (вероятно, по совету брата) в журнале "Светоч" (No 3) перевод "Последнего дня приговоренного к смерти" В. Гюго, активно вмешиваясь тем самым в обсуждение актуального для России комплекса вопросов суда, тюремного режима, преступления и наказания. В последующие два года все эти вопросы постоянно получали широкое освещение на страницах "Времени", где печатались "Записки из Мертвого дома", как бы вобравшие в себя в сгущенном, конденсированном виде многие из проблем, остро волновавших умы современников и параллельно обсуждавшихся на страницах журнала в иной, публицистической форме. {О публицистике "Времени" по судебным вопросам и о связи с нею "Записок из Мертвого дома" см.: В. С. Нечаева. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских "Время". 1861--1863. Изд. "Наука", М., 1972, стр. 110--121, 236, 237.}
Реальные события, лежащие в основе "Записок", документальный, автобиографический характер книги придают этому произведению глубокое своеобразие. Достоевский сам не дал жанрового определения "Записок". Вопросы формы, стремление определить жанр занимали критику почти сразу же по выходе книги. Казалось бы, по существу замысла "Записки" ближе всего к мемуарам, но "Записки" мемуарами не являются, так как центральная проблема книги -- проблема каторги, ее порядки и судьбы людей на каторге. Достоевский писал брату 9 октября 1859 г. о замысле "Мертвого дома": "Личность моя исчезнет. Это записки неизвестного". В соответствии с этим замыслом во "Введении" Достоевский представляет читателю Александра Петровича Горянчикова как автора "Записок". Но это персонаж чисто условный. Введение его давало возможность придать "Запискам" форму не мемуаров, а художественного произведения. Не раз отмечалось, что введение образа Горянчикова могло быть вызвано цензурными обстоятельствами (см.: История русской литературы, т. IX, кн. 2. Изд. АН СССР, М.--Л., 1949, стр. 46, 47; Кирпотин, Достоевский, стр. 378). Горянчиков, пришедший в каторгу за убийство жены своей, не отождествлялся с автором рассказа, который, как это видно уже из II главы, является политическим преступником. Начиная с этой главы Достоевский ведет рассказ от себя, забыв о рассказчике: говорит о свидании в Сибири с декабристками, о получении от них Евангелия, единственной книги, позволенной в остроге, {Об этом автобиографическом эпизоде Достоевский впоследствии вспоминал в "Дневнике писателя" (1873, гл. II, "Старые люди"). Указанный экземпляр Евангелия, имеющий многочисленные пометы писателя, хранится в ГБЛ (ф. 93. I. 5в.1).} о встрече с "давнишними школьными товарищами" (стр. 229), о чтении книг. А. Г. Достоевская в примечаниях к "Запискам из Мертвого дома" по поводу копеечки, полученной Достоевским на каторге "Христа ради" (гл. I), пишет: "Личное воспоминание Федора Михайловича. Он несколько раз говорил про эту копеечку и жалел, что не удалось ее сохранить" (см.: Гроссман, Семинарий, стр. 55). Противоречивость мировоззрения Достоевского, насыщенность "Записок" философскими размышлениями, волновавшими писателя в этот период, чувствуются в каждой главе. Всё это не дает права рассматривать Горянчикова как самостоятельный образ-характер, хотя подобные попытки и делались (см., например: И. Т. Мишин. Образная структура романа Ф. М. Достоевского "Записки из Мертвого дома". "Ученые записки Армавирского педагогического института", 1958, т. 3, вып. 1, стр. 136--139).
В статье "Выставка в Академии художеств за 1860--1861 год", помещенной в журнале "Время" (1861, No 10) и частично принадлежащей перу Достоевского (см.: наст. изд., т. XVIII), автор "Записок из Мертвого дома", разбирая картину русского художника В. И. Якоби (1834--1902) "Партия арестантов на привале", упрекает его в том, что в каторжниках, в "несчастных" живописец не сумел увидеть и показать "людей". "Допустим, что большею частью арестанты так сживаются со своим безвыходным положением, что становятся ко всему равнодушны; но в то же время нельзя не допустить, что они люди. Так давайте же нам их как людей, если вы художник; а фотографиями их пусть занимаются френологи и судебные следователи", -- с таким призывом обращается Достоевский к Якоби.