В приведенных словах тонко выражена одна из основных художественных идей "Записок из Мертвого дома" -- стремление Достоевского в каждом из обитателей острога "откопать человека" (по собственному выражению писателя в той же статье), выявить ценность и неповторимость его человеческой индивидуальности, которую не смогли убить жестокость и обезличивающее влияние царской каторги (см.: Кирпотин, Достоевский, стр. 381--384).
Персонажи "Записок" -- одновременно и яркие индивидуальности, и типы; каждый из них воплощает определенную авторскую мысль: Газин -- полное извращение "природы человеческой", "исполинский паук, с человека величиною" (стр. 40); Петров, метко названный В. Б. Шкловским революционером в потенции (см.: Шкловский, стр. 111), привлекает душевной чистотой, прямотой, искренностью, смелостью и дерзостью. Выдвигалось мнение об "атрофии социальных чувств" Петрова (см.: В. Переверзев. Ф. М. Достоевский. М.--Л., 1925, стр. 83). На деле, однако, образ Петрова несомненно социально окрашен, и в главе "Претензия" имеется прямое подтверждение этого. Он первый выходит на "претензию", ясно выражает свое отношение к дворянству. Но Достоевский обвиняет Петрова за безрассудность, не видит применения его силам и считает лиц, подобных ему, обреченными на гибель: такие люди "первые перескакивают через главное препятствие, не задумавшись, без страха, идя прямо на все ножи, -- и все бросаются за ними и идут слепо, идут до самой последней стены, где обыкновенно и кладут свои головы" (стр. 87). Тема "чистого сердца", естественного добра воплощена в образе молодого горца Алея. Это образец душевной гармонии и смирения. Достоевский восхищается целомудрием Алея, чутким отношением его к товарищам, стремлением всем помочь. Тему "чистого сердца" продолжает добрая вдова Настасья Ивановна -- человек с бесконечным желанием "сделать для вас непременно что-нибудь приятное" (см. стр. 68), и старик старообрядец. Эти образы очень важны для понимания мировоззрения Достоевского периода каторги. В них намечен тот нравственный идеал, который Достоевский разовьет в своих позднейших произведениях: в Алее, например, чувствуются черты Мышкина и Алеши Карамазова.
Сочетание документально точного описания людей и событий с художественным вымыслом дало возможность относить "Записки" к жанру, "который граничит с художественным очерком, с одной стороны, и с мемуарами -- с другой" (см.: Чулков, стр. 81).
В семипалатинский период жизни Достоевский, по воспоминаниям А. Е. Врангеля, особенно интересовался произведениями русской литературы 1840--1850-х годов, близкими к очерковой форме. Он читал "Записки об ужении рыбы" и "Записки ружейного охотника Оренбургской губернии" С. Т. Аксакова, "Записки охотника" И. С. Тургенева. Писатель искал для своего произведения новую форму. В. Б. Шкловский считает, что "Записки" -- "роман особого рода", "документальный роман" (см.: Шкловский, стр. 107, 123). И. Т. Мишин видит в "Записках" переходную форму "от очерков, записок к социально-философскому роману" (см.: И. Т. Мишин. Художественные особенности "Записок из Мертвого дома" Ф. М. Достоевского. "Ученые записки Армавирского педагогического института", 1962, т. 4, вып. 2, стр. 22). Г. М. Фридлендер, опираясь на наблюдения Л. Я. Гинзбург (см.: История русского романа, т. 1. Изд. АН СССР, М.--Л., 1962, стр. 586), показывает, что органический сплав элементов художественного вымысла, автобиографии и очерка вообще характерен для литературы 1850-х и 1860-х годов ("Былое и думы" А. И. Герцена, "Севастопольские рассказы" Л. Н. Толстого). Это было следствием "потребности рассказать читателю о таких вещах и явлениях (обычно непосредственно переживаемых самим писателем), которые, обладая высокой общественной содержательностью и актуальностью, в то же время по самой природе своей требовали от художника применения иных художественных средств, чем форма романа с обычными вымышленными сюжетом и персонажами" (см.: Фридлендер, стр. 95; о своеобразии "Записок", их формы и стиля см. также: Pascal, p. LXV--LXXXVI). Достоевский -- автор "Записок"-- писал с установкой на то, чтобы книга воспринималась читателем как рассказ о реальных событиях, а не как обычное произведение с вымышленными героями. Первые читатели и восприняли "Записки" как очерки о неизвестном доселе страшном мире, возмутительном в своей реальности.
Очерковая форма обусловила и особенности композиции. Она отводит возможные упреки в бессвязности изложения, многочисленных повторах, отсутствии развития действия. Стройность произведения достигается логической завершенностью каждой главы, в основу которой положен какой-либо эпизод. В то же время каждая глава дает повод для возникновения новых вопросов и тем, разрешаемых и развиваемых в последующих главах. Впечатление единства произведения создается процессом постепенного познания автором жизни каторги -- не столько внешних фактов ее, сколько психологического осмысления событий, -- который составляет основу книги.
Начальные главы воссоздают первое безрадостное впечатление от "погибшего народа". Достоевский не видит в людях, совершивших страшные преступления, "ни малейшего признака раскаяния, ни малейшей тягостной думы о своем преступлении" (стр. 15). Казалось бы, полное духовное омертвение. Рождается тема преступления. "Записки из Мертвого дома" впервые в творчестве писателя ставят вопросы о причинах преступления, психологии преступника, которые займут столь важное место в произведениях зрелого Достоевского. Если в 1840-е годы вопрос о причинах преступности интересовал писателя чисто теоретически, то каторга дала обильный реальный материал для его решения. Главные объективные причины преступлений Достоевский видел в несовершенстве общественных условий, в конфликте между личностью и обществом. Хотя для Достоевского этого периода характерно объяснение вины преступника объективными обстоятельствами, уже в "Записках" звучит недоверие к "теории среды" (ч. II, гл. 2). Эта точка зрения, выдвинутая французскими материалистами, приводит, как пишет Достоевский, к тому, "что чуть ли не придется оправдать самого преступника" (стр. 15). Впоследствии "философия среды", взаимоотношения между личностью и обществом будут особенно интересовать его. Эти темы прозвучат в художественных произведениях Достоевского и в его публицистических статьях, где писатель вступит в полемику со сторонниками "теории среды", с присяжными заседателями и адвокатами, "оправдывающими личность властью среды" (ДП, 1873, гл. III, "Среда"). Достоевский противопоставит им идею нравственной ответственности личности.
Постепенно автор всматривается в толпу разбойников и убийц, и мрачные картины первых глав уступают место образам, написанным иными красками. "Люди везде люди. И в каторге между разбойниками я, в четыре года, отличил наконец людей", -- писал Достоевский брату в письме от 22 февраля 1854 г. Глава "Представление" опровергает мысли о природной предрасположенности человека к преступлению. Позволили людям пожить не "по-острожному" -- и человек нравственно меняется. На этом заканчивается первая часть.
Во второй части вслед за темой преступления возникает тема наказания. В "Записках" наказание понимается только как внешнее, юридическое, а не внутреннее, нравственное наказание. Достоевского волнуют вопросы жестокости, бессмысленности наказания, соразмерности наказания и преступления. А. И. Герцен в книге "О развитии революционных идей в России" пишет, что русский народ "обозначает словом несчастный каждого осужденного законом" (см.: Герцен, т, VII, стр. 263). Н. А. Некрасов назвал свою поэму о сибирской каторге "Несчастные". Достоевский также приводит это выражение, считая, что "не в русском духе попрекать преступника" (стр. 13), и объясняет его в связи с "теорией среды", на которую так обрушится позднее, когда будет призывать к "беспрерывному покаянию и самосовершенствованию", самоочищению страданием. Однако мысль о страдании и терпении впервые звучит именно в "Записках из Мертвого дома", в рассказах о старике старообрядце, у которого "было свое спасение, свой выход: молитва и идея о мученичестве" (стр. 197), и об арестанте, начитавшемся Библии и решившем убить майора, чтобы найти "себе исход в добровольном, почти искусственном мученичестве" (там же). Тема добровольного страдания идет из раскола (об интересе Достоевского к расколу см.: наст. изд., т. VII). Одно из основных требований "бегунов" -- "принять страдание" -- Достоевский распространял впоследствии на весь русский народ, жаждавший страдания "искони веков" ( ДП, 1873, гл. V, "Влас"). Образ арестанта, кинувшегося с оружием на начальство и "принявшего страдание", появляется вновь в "Преступлении и наказании" (в рассказе Порфирия Петровича), где идея страдания, которым все очищается, станет одной из главенствующих (см.: М. С. Альтман. Имена и прототипы литературных героев Достоевского. "Ученые записки Тульского педагогического института", 1958, вып. 8, стр. 134). В "Записках" же "добровольное страдание" рассматривается лишь как форма протеста личности, доведенной до отчаяния.
Тема наказания перерастает у Достоевского в тему палача и палачества. Писатель стремится проникнуть в психологию и жертвы, и палача, задается вопросом о возникновении палачества. Существование телесного наказания -- вот "одна из язв общества", приводящая к полному разложению человека, облеченного таким правом. А "тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается, наконец, в болезнь" (стр. 154). Вывод Достоевского ясен -- палачом делают человека обстоятельства. Правда, он понимает под обстоятельствами главным образом условия воспитания, но намекает и на социальные корни проблемы. Это следует иметь в виду для понимания смысла и значения фразы: "Свойства палача в зародыше находятся почти в каждом современном человеке". "Но не равно развиваются звериные свойства человека", -- добавляет Достоевский и рассматривает два рода палачей -- подневольных и добровольных (стр. 155). И плац-майор, ставший палачом по велению "закона", как ярый его блюститель, и экзекутор Жеребятников, своего рода "утонченнейший гастроном в исполнительном деле" (стр. 148), -- оба являются подтверждением того, что палачом делаются. "Трудно представить, до чего можно исказить природу человеческую", -- заключает писатель (стр. 157).
Много размышляет Достоевский о лучших чертах народного характера. Он сожалеет, что политические арестанты из числа поляков видели в каторжниках одно только зверское начало и не могли, даже не хотели, разглядеть в них ничего человеческого. "J'haïs ces brigands", -- говорит один из них. Эту фразу Достоевский повторит через пятнадцать лет в "Дневнике писателя" за 1876 г., объясняя перемену своего отношения к каторжным иначе, чем в "Записках", в соответствии с христианской моралью (ДП, 1876, февраль, гл. I, § 3). Тема "воли" возникает уже в первых главах "Записок из Мертвого дома". Она переплетается с темой денег. Без денег нет могущества и свободы. Размышление об этом Достоевский продолжит в "Зимних заметках о летних впечатлениях" ("Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона?.." -- наст. изд., т. V), а затем и в своих романах ("ротшильдовская" идея и тема независимости героя в "Подростке", например). Романтизация "воли", которая кажется обитателям острога вольнее, чем есть на самом деле, приводит к побегам, бродяжничеству. Напоминанием о порыве к свободе, живущем в душе каждого арестанта, является глава "Каторжные животные" с глубоко трагической и многозначительной историей орла, выпускаемого на волю. К концу произведения тема "воли" звучит все более сильно. Осознав после истории с "претензией" пропасть между дворянством и народом, задумавшись о ее причинах, Достоевский пересмотрел свои взгляды на жизнь, "судил себя <...> неумолимо и строго" (стр. 220). Переворот в мировоззрении Достоевского, начавшийся на каторге, завершится позднее, но именно в эти годы наступила для него пора внутренней борьбы, пора поисков промежуточной позиции между западниками и славянофилами. Разъединение с народом -- один из главных выводов "Записок из Мертвого дома". Одновременно с "Записками" в "Ряде статей о русской литературе" Достоевский вопреки всему тексту "Записок" говорит о едином духе русского общества, доказывает, что дворянство и народ едины. "У нас давно уже есть нейтральная почва, на которой всё сливается в единое, стройное, единодушное, сливаются все сословия, мирно, согласно, братски <...> русский дух пошире сословных интересов и цензов", -- пишет Достоевский в январе 1861 г. во "Времени". Однако эти славянофильски окрашенные, "почвеннические" взгляды не проникли на страницы "Записок", которые скорее представляют собой своеобразное опровержение подобных воззрений.