Концовка "Записок из Мертвого дома" убеждает в том, что, несмотря на противоречия и сомнения, Достоевский и на дне каторжного ада нашел человека, осознал истинные причины преступлений: "...погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват? То-то, кто виноват?" (стр. 231).
Объединив общим замыслом богатый жизненный материал, Достоевский создал стройное, законченное произведение.
Очерковая форма диктует и новый принцип изображения действующих лиц. Если в ранних и позднейших произведениях Достоевский анализирует мельчайшие движения души героя, особое внимание уделяя деталям, то в "Записках из Мертвого дома" образ создается скупыми, но очень выразительными средствами. Достоевский подчеркивает трудолюбие и мастерство людей из народа. Это люди талантливые, преимущественно грамотные. Правда, судя по Статейным спискам, из 148 человек только 17 "знали грамоте", но возможно, что эти официальные сведения были неверны, так как арестантам выгодно было сказываться неграмотными. Писатель полемизирует в "Записках" с мнением о том, что "грамотность губит народ" (см. стр. 12). В 1856--1857 гг. В. И. Даль выступал против распространения грамотности в народе, полагая, что она может разрушить народный быт, народную поэзию и самобытный язык, что вместе с грамотностью придут развращение нравов, легкое отношение к собственности и что она вообще "почти всегда доводит до худа" ("Русская беседа", 1856, No 3, отд. V, стр. 1--16; ОЗ, 1857, No 2, отд. II, стр. 134--136). Против Даля выступили в "Современнике" Е. П. Карнович -- "Нужно ли распространять грамотность в народе?" (С, 1857, No 10, отд. II, стр. 123--138); "Ответ г. Далю на заметку "О грамотности"" (там же, No 12, отд. II, стр. 167--176) -- иН. Г. Чернышевский (см.: Чернышевский, т. IV, стр. 872-- 873). Достоевский, возражая Далю, утверждавшему, что грамотность приведет к росту числа уголовных преступлений, и в "Записках из Мертвого дома", и в "Ряде статей о русской литературе" говорит о тех обстоятельствах, которыми обставлена грамотность в народе, о необходимости изменения этих обстоятельств: "...вместо того, чтобы делать грамотность привилегией, исключением, уничтожьте ее исключительность. Сделайте ее достоянием всех по возможности, и она не породит ни в ком и ни при каких обстоятельствах ни высокомерия, ни заносчивости <...>. Чтоб уничтожить вредные последствия грамотности, нужно как можно более распространять ее" ("Ряд статей о русской литературе" -- наст. изд., т. XVIII).
Чтобы полнее определить жанровое своеобразие "Записок", необходимо упомянуть и о включенном в них фольклорном материале, который можно разделить на две основные группы, органически связанные между собой: общенародный и специфический, бытующий в арестантской среде. "Записки из Мертвого дома" позволяют говорить о большом распространении среди арестантов устной поэзии. Достоевский воспроизвел арестантские песни, легенды и пословицы (об использовании им поэтики бытовой народной песни см.: Пиксанов, стр. 152--180). С особым интересом писатель относился к пословицам, -- он пользовался в "Записках" всем разнообразием пословичного жанра. Поговорки, прибаутки, присловья, меткие слова, включенные непосредственно в живую речь персонажей, позволяют в образно-ритмической, максимально сжатой словесной форме воспроизвести обобщенный жизненный опыт данной группы людей. При этом Достоевский в отличие, например, от этнографа С. В. Максимова дает традиционные формулы народной поэзии, воспроизводя обстановку их бытования. Особенно насыщены фразеологизмами главы, где создается первое впечатление о массовом герое Достоевского (ч. Т, гл. 2, 3, 5, 9). В этих главах, близких к физиологическому очерку, очень много диалогов, усиливающих сюжетную динамику, сообщающих действию драматическое напряжение, здесь пословицы так органически слиты с общим лексическим строем речи персонажей, что выделить их часто довольно трудно.
Особое место в "Записках" занимает глава "Акулькин муж". Рассказ арестанта Шишкова стилизован. Введение рассказчика не условный композиционный прием, а явная установка автора на социально чужой сказовый тон. Сказовая манера достигается большим количеством постоянных эпитетов, народных идиоматических выражений ("Земля стоном стоит, по городу-то гул идет", "Душа ты моя, говорит, ягода", "Прости ты меня, добрый молодец"). Язык героя насыщен пословицами и поговорками, двучленность которых ритмизирует его речь; словами с уменьшительными суффиксами: матушка, батюшка, хлебушек и т. д.
Достоевский упомянул героя этой главы -- Акулькина мужа -- наряду с "главнейшими героями" своими в черновых материалах к "Подростку": "Говорили, что я изображал гром настоящий, дождь настоящий, как на сцене. Где же? Неужели Раскольников, Ст<епан> Трофимович (главные герои моих романов) подают к этому толки? Или в "Записках из Мертвого дома" Акулькин муж, например?" (см.: наст. изд., т. XIV).
4
"Записки из Мертвого дома" были приняты читателями и критикой восторженно. "Мой "Мертвый дом" сделал буквально фурор, и я возобновил им свою литературную репутацию", -- писал Достоевский А. Е. Врангелю 31 марта 1865 г.
А. М. Скабичевский вспоминал позднее: "Я помню ту сенсацию, какую произвели "Записки из Мертвого дома" при первом своем появлении на страницах "Времени" в 1861--62 гг." (см.: А. М. Скабичевский. Сочинения, т. II. СПб., 1903, стр. 688).
Сенсация эта была вполне понятна. О каторге ходили до того времени лишь темные слухи. Разоблачение Достоевским ужасов, испытанных на себе, и недавнее возвращение автора из Сибири приковывали внимание к книге. В декабре 1861 г. Тургенев писал Достоевскому из Парижа: "Очень Вам благодарен за присылку 2 No "Времени", которые я читаю с большим удовольствием. Особенно Ваши "Записки из Мертвого дома". Картина бани просто дантовская, и в Ваших характеристиках разных лиц (напр. Петров) много тонкой и верной психологии" (см.: Тургенев, Письма, т. IV, стр. 319--320).