Вполне понятно, что "Записки" вызвали в первую очередь ряд статей, связанных с пенитенциарным вопросом. "Сын отечества" поднял вопрос о госпиталях для каторжных (СО, 1862, 1 февраля, No 28, стр. 218) и о средствах исправления преступников на каторге (там же, 17 июня, No 24 (воскресный), стр. 569--570), а "Русский мир" опубликовал статью "На каком основании надевают кандалы на лиц привилегированных сословий?", где указывалось, что заковывание в кандалы лиц привилегированных сословий является нарушением закона (РМ, 1862, 9 июня, No 22, стр. 448--449). Известный юрист П. Муллов в статье "Вопрос о местах заключения арестантов в России" на основании "Записок из Мертвого дома" писал о развращающем влиянии каторги, требовал допустить там свободный труд и рекомендовал "изменение системы заключения" ("Век", 1862, 11 марта, No 9--10, стр. 88--91).
Вслед за статьями, посвященными частным вопросам, появляются статьи, требующие радикальных реформ в устройстве каторжных тюрем ("Иллюстрированный листок", 1862, т. VII, 28 октября, No 42, стр. 401--402; 4 ноября, No 43, стр. 430--432). Возникновение этого направления критики было естественно: в силу своей фактической достоверности "Записки" воспринимались как документ, как "совершенно необходимое дополнение к официальным отчетам о состоянии тюрем, так как касаются важных сторон тюремного быта, обойденных молчанием в докладах ревизоров" (см.: Гернет, стр. 518). Тем самым и "Записки", и отклики на книгу сыграли положительную роль в подготовке тюремной и судебной реформ 1864 г.
Уже в вышеназванных статьях отмечался и общегуманистический характер произведения Достоевского. На этом вопросе останавливался А. П. Милюков. В статье "Преступные и несчастные" он называл писателя новым Вергилием, который ввел читателей в ад, но не фантастический, а реальный. Особо отмечая стремление автора в каждом преступнике найти человека, Милюков дает характеристику "галерее каторжников", от "страшного разбойника Газина до Алея", "возбуждающего страдание, как грустная тень Франчески посреди Дантова ада" ("Светоч", 1861, кн. 5, стр. 27--40). К статье Милюкова примыкают две статьи В. Р. Зотова (?) в "Иллюстрации", выдвигающие вопрос о человеческих правах преступников, об отношении к ним общества (И, 1862, 20 сентября, No 237, стр. 187--190; 1863, 21 февраля, No 258, стр. 114).
Рассматривая книгу только как изображение каторги, критики снижали ее общественное значение, сужали идейный смысл. Так, Ленивцев (А. В. Эвальд) в "Отечественных записках" доказывал, что "Записки из Мертвого дома" знакомят публику с второстепенными фактами и вопросами русской жизни, что это произведение полезно только "частностями, и к общему оно никогда не возвышается" (ОЗ, 1863, No 2, стр. 191--195). Критик обвинял Достоевского в отсутствии выводов общественно-политического характера.
Другой упрек сделал писателю критик "Библиотеки для чтения" Е. Ф. Зарин (БдЧт, 1862, No 9, стр. 89--119). Он обвинял Достоевского в сентиментальной филантропии. Зарин воспринял эту "бесхитростную", но "в высшей степени способную занимать человеческое внимание" книгу как выражение болезненного, расплывчатого гуманизма.
Такая односторонняя оценка "Записок из Мертвого дома" постоянно волновала Достоевского.
Так, в записной тетради 1876 г., рассматривая критику, посвященную "народным романам", он сетовал, что о "Записках из Мертвого дома", "где множество народных сцен, -- ни слова. В критике "З<аписки> из Мерт<вого> дома" значат, что Достоевский обличал остроги, но теперь оно устарело. Так говорили в книжн<ом> магазине, предлагая другое, ближайшее, обличение острогов" (ЛН, т. 83, стр. 605)
Достоевский был, однако, не совсем прав. Ведущие критики журналов, часто даже там, где они только упоминали в своих статьях "Записки из Мертвого дома", отдавали должное этому произведению и верно определяли его место в литературном процессе. Так, А. А. Григорьев в статье "Стихотворения Н. Некрасова" писал: "В явлениях, или, лучше сказать, в откровениях, жизни есть часто бесспорный параллелизм. Новое отношение к действительности, к быту, к народу, смутно почувствовавшееся в стихотворении Некрасова, почувствовалось тоже и в протесте "Бедных людей", протесте против отрицательной гоголевской манеры, в первом еще молодом голосе за "униженных и оскорбленных", в сочувствии, которому волею судеб дано было выстрадаться до сочувствия к обитателям "Мертвого дома"" (Вр, 1862, No 7, отд. II, стр. 17).
Глубоко оценила "Записки" демократическая критика. Очень заинтересовали они А. И. Герцена. В письме к И. С. Тургеневу от 7 мая 1862 г. он писал: "... где найти мне Достоевского воспоминания о каторге?" (см.: Герцен, т. XXVII, кн. 1, стр. 221), а 9 мая 1862 г. вновь настойчиво напоминал ему: "...если ты действительно хочешь мне сделать пластырь на раны <...> то пришли "Записки из Мертвого дома"" (там же, стр. 222). В "Колоколе" от 15 мая 1863 г. в заметке "Чего они так испугались?" Герцен излагал эпизод глумления поручика Жеребятникова над арестантами (там же, т. XVII, стр. 141), а е 1864 г. в статье "Новая фаза в русской литературе" писал: "Не следует, кроме того, забывать, что эта эпоха (николаевская) оставила нам одну страшную книгу, своего рода carmen horrendum, которая всегда будет красоваться над выходом из мрачного царствования Николая, как надпись Данте над входом в ад: это "Мертвый дом" Достоевского, страшное повествование, автор которого, вероятно, и сам не подозревал, что, рисуя своей закованной рукой образы сотоварищей каторжников, он создал из описания нравов одной сибирской тюрьмы фрески в духе Буонарроти" (там же, т. XVIII, стр. 219).
Интересно отношение редакции "Современника" к "Мертвому дому" на фоне полемики "Современника" и "Времени". Специального разбора "Записок" "Современник" не дал. Но член редакции журнала М. А. Антонович, защищая идеи Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова от нападок Достоевского, с искренним восхищением говорил о его произведениях, особо отмечая их критическую направленность В статье "О духе "Времени" и о г. Косиц, как наилучшем его выражении" Антонович писал: ""Записки" же по своему содержанию возбуждают живейший интерес, дают много пищи уму и чувству; они лучшее украшение "Времени" и самый лучший приговор нашему времени вообще" (С, 1862, No 4, отд. II, стр. 275). Но в том же "Современнике", в апрельском номере за 1863 г., в шуточном списке статей для последующих номеров "Свистка", M. E. Салтыков-Щедрин остро полемически и с едкой иронией отозвался об этом произведении Достоевского, озаглавив его: "Опыты сравнительной этимологии, или "Мертвый дом", по французским источникам. Поучительно-увеселительное исследование Михаила Змиева-Младенцева" (см.: Салтыков-Щедрин, т. V, стр. 303). На это шуточное замечание сразу же откликнулся критик "Русского слова" В. А. Зайцев, который в статье "Перлы и адаманты русской критики" писал: "Можно сколько угодно ругать "Время"; оно действительно безобразно; но смеяться над "Мертвым домом" значит подвергать себя опасности получить замечание, что подобные произведения пишутся собственной кровью, а не чернилами с вице-губернаторского стола". Критик ставил "Записки" рядом со "Что делать?" Чернышевского (РСл, 1863, No 4, стр. 16--17). Необходимо отметить, однако, что Салтыков-Щедрин отдавал должное "Запискам", неизменно высоко их оценивал. Даже в пылу непримиримой, страстной полемики с Достоевским-журналистом в хронике "Наша общественная жизнь" за март 1863 г., обращаясь к редакции "Времени", Салтыков-Щедрин писал: "А что если мы докажем вам, что в вас только и есть русского, что "Мертвый дом"" (см.: Салтыков-Щедрин, т. VI, стр. 49); в статье же "Литературные мелочи" он замечал, что есть "настоящий Достоевский (Ф. М., автор "Мертвого дома" и "Бедных людей") и есть псевдо-Достоевский (M. M., автор "Старшей и меньшой" и предприниматель журнала "Эпоха")" (там же, стр. 482).