Свидетельством большого интереса демократического лагеря 1860-х годов, и в частности Н. Г. Чернышевского, к "Запискам из Мертвого дома" явилась попытка издать отрывки из книги значительным тиражом и по дешевой цене. Чернышевский принимал живое участие в организации этого издания, вел с Достоевским переговоры о его принципиальном согласии на издание, о выборе отрывков. Арест Чернышевского 7 июля 1862 г. и наступление реакции не позволили осуществить это намерение (см.: В. Лейкина-Свирская. Н. Г. Чернышевский и "Записки из Мертвого дома". РЛ, 1962, No 1, стр. 212--215). В дальнейшем глава "Акулькин муж" с подзаголовком "Из рассказа каторжного в "Записках из Мертвого дома" Ф. Достоевского" вошла в составленный землевольцем А. Д. Путятой и изданный при поддержке кружка Н. А. Серно-Соловьевича "Сборник рассказов в прозе и стихах" (СПб., Тин. О. И. Бакста, 1863, 124 стр. Цена 8 коп. Тираж 10 000 экз.). Текст Достоевского был дан здесь в редакционной обработке: снято описание обстановки, отсутствует личность рассказчика. Заключают рассказ (что очень значительно) строчки из последней главы "Записок" о погибших даром народных силах с вопросом: "А кто виноват? То-то, кто виноват?" Кроме рассказа Достоевского, в сборник вошли стихотворения Н. А. Некрасова "В дороге", "Забытая деревня", "Огородник"; "Развеселое житье" M. E. Салтыкова-Щедрина; стихотворение И. С. Никитина "Бурлак"; отрывки из "Очерков фабричной жизни" А. П. Галицынского и рассказ неизвестного автора "Сеченый". Министр внутренних дел П. А. Валуев 15 января 1864 г. секретным предписанием запретил продажу этого сборника, оставшиеся непроданными экземпляры были конфискованы и сожжены, а цензор В. Н. Бекетов за пропуск книги был уволен (см.: Л. М. Добровольский. Запрещенная книга в России. Л., 1965, стр. 52--53). В 1868 г. отрывок "Акулькиы муж" вошел в сборник "От нечего делать. Собрание повестей и рассказов русских авторов" (выи. 1. [Б. м.], 1868, 92 стр., на обл.: Nouvelles et récits russes). Сборник был издан за границей, на обложке его имеется помета: "Продается у главнейших книгопродавцев Германии и Швейцарии".
Наиболее значительная статья о "Записках из Мертвого дома" принадлежала Д. И. Писареву Она была написана в то время, когда уже стали ясны политические взгляды Достоевского середины 1860-х годов, когда он открыто выступил противником "нигилизма" и идеологии революционных демократов не только как публицист на страницах журналов "Время" и "Эпоха", но и в художественных произведениях. Статья "Погибшие и погибающие" появилась в 1866 г. в сборнике "Луч". Критик построил ее на сопоставлении "русской школы" ("Очерки бурсы" И. Г. Помяловского) с "русским острогом". Писарев доказывал, что судьба отдельной личности определяется характером воспитания, условиями труда и быта, всей обстановкой жизни. Бессмысленность зубрежки в бурсе и работы на каторге, мизерность содержания, получаемого "обитателями этих двух одинаково воспитательных и одинаково карательных заведений", воровство и ростовщичество, т. е. сходство условий существования, приводит и к сходству духовному. Питомцы бурсы систематически становятся обитателями "Мертвого дома". Критик пришел к выводу, что оба произведения являются суровым и правдивым приговором современной действительности, высоко оценил "Записки из Мертвого дома" за их гуманизм и демократизм.
Критические отзывы Писарева, Салтыкова-Щедрина, Антоновича подтвердили, что проблематика "Записок" совпала с общими устремлениями демократической мысли 1860-х годов. Специфическая "почвенническая" окраска некоторых идей Достоевского, выраженных в "Записках", не привлекла пристального внимания критики этого периода.
Особое место в критической оценке "Записок из Мертвого дома" занимают отзывы Л. Н. Толстого. Толстой выделял это произведение из всего написанного Достоевским, много раз возвращался к нему. Уже по выходе из печати первой части "Записок" Толстой в письме к А. А. Толстой от 22 февраля 1862 г. кратко, но настойчиво советовал ей прочесть произведение Достоевского, прибавляя: "Это нужно" (см.: Толстой, т. 60, стр. 419). Считая "Мертвый дом" одним из классических произведений русской литературы, Толстой первым отметил своеобразие художественной формы произведения, указав, что оно не вполне "укладывается в форму романа, поэмы или повести" ("Несколько слов по поводу книги "Война и мир"", 1868 -- там же, т. 16, стр. 7). В 1880 г., перечитывая книгу, Толстой 26 сентября писал H. H. Страхову: "На днях нездоровилось, и я читал "Мертвый дом". Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая Пушкина. Не тон, а точка зрения удивительная -- искренняя, естественная и христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый день, как давно не наслаждался. Если увидите Достоевского, скажите ему, что я его люблю" (там же, т. 63, стр. 24). Этот отзыв стал известен Достоевскому. В ответном письме Н. И. Страхова к Толстому от 2 ноября 1880 г. сообщалось, что Достоевский был очень обрадован похвалой и оставил у себя письмо Толстого, но что его несколько задело "непочтение к Пушкину" (см.: Переписка Л. Н. Толстого с H. H. Страховым. 1870--1894. Изд. Об-ва Толстовского музея, СПб., 1914, стр. 259). В трактате "Что такое искусство?" (1898; гл. 16) Толстой отнес "Записки из Мертвого дома" к числу немногих произведений мировой литературы, являющихся образцами "высшего, вытекающего из любви к богу и ближнему, религиозного искусства" (см.: Толстой, т. 30, стр. 160). В третий раз Толстой перечитал "Записки" в 1899 г.: работая над "Воскресением", он прочел ряд книг с описаниями тюремного быта и вновь воскликнул по поводу "Записок": "Какая это удивительная вещь!" (ЛН, т. 37--38, стр. 540). {О чертах идейно-тематической близости "Записок из Мертвого дома" и "Воскресения" Толстого см.: М. П. Николаев. Л. Н. Толстой и Н. Г. Чернышевский. Тула, 1969, стр. 51--59.} Толстой упоминал "Мертвый дом" в третьей редакции "Крейцеровой сонаты" (1889), а в 1904 г. включил два отрывка из этого произведения в "Круг чтения" (со своими заглавиями: "Смерть в госпитале" и "Орел"). По свидетельству H. H. Гусева и Д. П. Маковицкого, Толстой любил читать вслух эти отрывки, причем "видно было, что они глубоко трогают его" (см.: Д. П. Маковицкий. Яснополянские записки, вып. 1. М., 1922, стр. 36). Интерес Толстого к "Запискам" можно объяснить и глубоко гуманистическим содержанием произведения, и тонко почувствованной им близостью этических идеалов Достоевского, которые впервые были намечены в "Записках", к его проповеди непротивления злу насилием.
В 1870-1880-е годы были попытки сблизить идею "Записок из Мертвого дома" со взглядами и творчеством позднего Достоевского. О. Ф. Миллер и H. H. Страхов рассматривали книгу в свете христианского нравственного учения, "запавшего в глубину души нашего народа", который смотрел на преступника как на "несчастного". Они писали об уроках "народной правды", которые получил Достоевский на каторге и которые способствовали его духовному обновлению (см.: Биография, стр. 134). Достоевский и сам содействовал распространению этого мнения. В "Дневнике писателя" за 1876 г. он привел образ кроткого и величавого мужика Марея с его "сияющим светлой любовью взглядом". Этот взгляд заставил Достоевского невольно заглянуть в "сердце <...> грубого, зверски невежественного крепостного русского мужика" с глубоким религиозным чувством добра и увидеть Марея в каждом из героев "Записок из Мертвого дома" (ДП, 1876, февраль, гл. 1, § 3). Вл. С. Соловьев писал, что Достоевский, которого он считал предтечей нового религиозного искусства, на каторге нашел настоящих "бедных людей". Они возродили в нем "остаток религиозного чувства", воскресшего "под впечатлением смиренной и благочестивой веры каторжников". Соловьев стремился приписать каторжникам Достоевского врожденное религиозное чувство и сознание своей греховности (см.: Вл. Соловьев. Три речи в память Достоевского. М., 1884, стр. 15--16).
Достоевский не раз выступал на литературных вечерах с чтением отрывков из "Записок из Мертвого дома" (см.: Гроссман, Жизнь и труды, стр. 134). В 1870-е годы, несмотря на изменившиеся взгляды, Достоевский продолжал читать именно "Записки из Мертвого дома". И "публика, особенно молодежь, еще смотрела на него как на бывшего каторжника, на экс-политического преступника, -- пишет в своих воспоминаниях П. Д. Боборыкин. -- "Мертвый дом" явился небывалым документом русской каторги. А то, что в нем уже находилось мистически-благонамеренного, еще не было всеми понято, как должно, и тогдашний Достоевский еще считался чуть не революционером" (см.: П. Д. Боборыкин. Воспоминания, т. I. М.--Л., 1965, стр. 281).
"Записки из Мертвого дома" имели значительный отклик среди криминалистов. А. Ф. Кони в речи на годовом собрании Юридического общества при С.-Петербургском университете 2 февраля 1881 г. дал блестящую характеристику Достоевского как писателя-криминалиста, глубокого знатока преступной души, вскрывшего причины, которые толкают на преступление. Кони указал отдельные вопросы уголовного права и судопроизводства, на которые Достоевский дал ответ в "Записках из Мертвого дома". Позднее криминологи В. Чиж в статье "Достоевский как криминолог" ("Вестник права", 1901, No 1, стр. 1--43) и П. И. Ковалевский в работе "Психология преступника по русской литературе о каторге" (СПб., 1900), взяв за основу "Записки", пытались обосновать свои выводы о прирожденной преступности. П. И. Ковалевский, опираясь на тенденциозно подобранные примеры из "Записок", делал выводы о преступниках, "являющихся таковыми по своей организации", "преступниках от рождения". Отпор идеалистической теории П.И. Ковалевского дал П. ф. Якубович в послесловии к своей книге "В мире отверженных", указав на ненормальность социальных отношений как на главную причину преступлений (см.: П. Ф. Якубович. В мире отверженных, т. II. М.--Л., 1964, стр. 397).
В 1890-х годах художественные достоинства и общественное значение "Записок" высоко оценили А. И. Кирпичников (1894), А. М. Скабичевский (1898). {См.: А. И. Кирпичников. Очерки по истории новой русской литературы, т. I. Изд. 2-е. М., 1903, стр. 358--362; А. М. Скабичевский. Каторга пятьдесят лет тому назад и ныне. "Русская мысль", 1898, No 9, стр. 73--75.} "Руководящая идея этого произведения прекрасна, и его форма вполне соответствует идее", -- заметил о "Записках" П. А. Кропоткин, считавший "Записки" произведением, "безупречным в художественном отношении" (см.: П. Кропоткин. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907, стр. 181). {Лекции, легшие в основу книги "Идеалы и действительность в русской литературе", были прочитаны П. А. Кропоткиным в Бостоне в 1901 г.}
Главнейшие представители символистской критики обошли "Записки из Мертвого дома" почти полным молчанием, хотя почти все они посвятили Достоевскому статьи и книги. Лишь Д. С. Мережковский в книге "Л. Толстой и Достоевский" писал, что Достоевский "старался возвысить и облагородить своп воспоминания о каторге", видя в ней "суровый, но счастливый урок судьбы, без которого не было ему выхода на новые пути жизни" (см.: Д. Мережковский. Полное собрание сочинений, т. VII. М., 1912, стр. 95; в аналогичном психолого-биографическом плане подошел к "Запискам" Л. Шестов (см.: Л. Шестов. Собрание сочинений, т. III. Достоевский и Нитше. (Философия трагедии). Изд. 2-е, СПб., [б. г.], стр. 39--46), повторивший вывод Мережковского).
Знаменателен отзыв о "Записках" В. И. Ленина, сохраненный в воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевича: ""Записки из Мертвого дома", -- отмечал Владимир Ильич, -- являются непревзойденным произведением русской и мировой художественной литературы, так замечательно отобразившим не только каторгу, но и "Мертвый дом", в котором жил русский народ при царях из дома Романовых" (см.: В. Д. Бонч-Бруевич. Ленин о книгах и писателях. (Из воспоминаний). В кн.: В. Бонч-Бруевич. Воспоминания. М., 1968, стр. 23--24).