Автограф неизвестен.
Впервые напечатано: Вр, 1862, No 11, отд. II, стр. 143, с подписью: Ред. (ценз. разр. -- 12 ноября 1862 г.).
В собрание сочинений впервые включено в издании: 1926, т. XIII, стр. 575.
Печатается по тексту первой публикации.
В июньском номере "Времени" была напечатана статья Е. Я. Колбасина (1831--1885), писателя и историка литературы, сотрудничавшего в "Отечественных записках", "Атенее", "Веке", "Современнике", -- "Певец Кубры, или Граф Дмитрий Иванович Хвостов (психологический очерк"> (Вр, 1862, No 6, отд. I, стр. 139-182).
Колбасин дает в статье подробную характеристику поэту Д. И. Хво-стову (1757--1835) преимущественно с психологической, даже патологической стороны: "Старик одержим был страшною болезнью, известной под именем стихомании" (там же, стр. 139). Болезнь Хвостова представляется Колбасину "психологической загадкой": "...отчего же этот далеко не глупый человек, образованный и честный, забывал всякое человеческое достоинство, унижаясь перед такими людьми, как например Воейков, и даже в обществе снисходительных своих друзей -- Жуковского, Ал. Ив. Тургенева -- заслужил репутацию наглеца и падшего во всех отношениях человека, на которого ни в чем нельзя положиться?" (там же, стр. 156). Отвечая на этот вопрос, Колбасин почти всецело возлагает вину на заинтересованных и крайне неумеренных в своей хвале льстецов поэта, "говоривших Хвостову, что имя его бессмертно и не умрет в потомстве, что его не признают из одной лишь зависти" (там же, стр. 156). Среди "хвостовских панегиристов" Колбасин особенно выделяет поэта и издателя П. И. Шаликова (1768--1852), приводя его стихи и письма, в которых неумеренная лесть нередко переходила тут же в просьбы сугубо материального характера. Не ограничиваясь подлинными документами, Колбасин весьма не лестно в целом характеризует князя Шаликова как поэта, по бездарности превосходившего самого Хвостова и берущего с него взятки за свои восторженные рецензии: "Мелкий и подозрительный, сам способный к интригам, он не мог допустить мысли, что другие могут действовать чистосердечно и без интриги" (там же, стр. 166).
Упомянута была в одном из подлинных писем Шаликова к Хвостову, приведенных Колбасиным, и жена Шаликова: "Рассматривая черты лпца вашего нового портрета, который, при новом литературном подарке от вас, часто бывает перед нашими глазами, я воскликнул однажды: "Какая милая, добродушная физиономия у графа! всё показывает в ней человека мыслящего и чувствующего благое!" Жена и дети, окружавшие меня в сию минуту, разделили со мною удовольствие рассматривать черты лица нашего благодетеля. Наконец первая, то есть жена, в свою очередь воскликнула: "Для чего ты не попросишь графа... о чине? Щедритский чрез ходатайство нашего постоянного милостивца получил же чин коллежского асессора: верно и тебе не откажет в новой милости". И я произнес: буду просить!" (там же, стр. 159).
Вдова Шаликова была, естественно, сильно раздражена и задета психологическим очерком Колбасина и направила к редактору "Времени" письмо-опровержение, которое редакция сочла возможным поместить "единственно из принципа справедливости", тем более что Шаликова вступилась не только за покойного мужа и его друзей (особенно Щедритского), но и попыталась пояснить в выгодном свете неприятное для нее лично письмо Шаликова, процитированное в статье: "Если и действительно в письме моего мужа к графу Хвостову и говорилось: "жена моя просит вас ... о чине", то самые точки показывают, что тут было намерение вызвать улыбку на лице старика. Муж мой любил употреблять шутливый тон и нередко говаривал, желая охарактеризовать какого-нибудь господина: он так глуп, что шутки не понимает. Ныне, в самом деле, все так глубокомысленно погружены в свои интересы, что не понимают смысла той игривости, которая проявляется у людей ребячески чистых душою. Говоря откровенно, ни портрета графа, ни просьбы нашей о чипе я не помню; всё это были такими незначительными событиями в моей жизни" (Вр, 1863, N° И, отд. II, стр. 150--151).
Редакция "Времени" прямо не защищает выводов и заключений Кол-басина, но подчеркивает, что они основаны на подлинных фактах и письмах, и решительно отвергает несколько раз прозвучавшее в письме А. Шаликовой обвинение Колбасина в клевете: "Признаюсь вам, не только я сама, но и все знавшие лично покойного моего мужа, едва верили глазам своим, читая истинно забавные ... <я> бы сказала клеветы г-на Колбасина, если б могла предполагать в человеке совершенно постороннем какой-нибудь умысел бросить тень на его намять"; "Намек г-на Е. Колбасина, который говорит, что будто бы "хвалители графа Хвостова взяли с него что могли", может заставить думать, что литературные друзья графа жили на его счет. Смело скажу, это чистая клевета <...> Что сказать о тех, которые преднамеренно и дерзко бросают тень клеветы, основывая свое право только на том, что встречали имя его под печатного статьей?" (там же, стр. 143, 147, 151; курсив наш, -- ред.).
А. Шаликова закончила письмо к редактору вызывающим post scriptum'ом: "Весьма любопытно бы знать, кто и что такое Колбасин? Как равно любопытно знанье, имеет ли право журналистика обнародывать переписку лиц, которые еще не перешли в мир исторический" (там же, стр. 157). Редакция, видимо, сочла ненужным и неуместным сообщать биографические сведения о Е. Я. Колбасине, но на второй вопрос А. Шаликовой ответила твердо и положительно: "Оценка деятельности и самого характера лиц, сошедших с общественной сцены, есть несомненная принадлежность литературы, и оспаривать у нее это право в наше время немыслимо".