Редакция "Времени", извинившись перед Колбасиным, сочла возможным поместить в журнале письмо Щедритского. Во-первых, потому, что княгиня Шаликова признала "его удобным к печати и полезным для своей статьи" -- с явной иронией замечает редакция. И во-вторых, как любопытное в литературно-психологическом отношении: "образец полемики хвостовского времени".
Щедритский, собственно, не полемизирует, а бранится. Причем уделяет большое внимание личности Колбасина, которую всячески поносит: "злонамеренный Колбасин", "шут-скоморох", "невежда", "пошлый Колба-сип". Достается и "низкому" социальному происхождению Колбасина, о котором говорится с аристократическим презрением: "Такой черный взгляд выражает только худое воспитание Колбасина, низкую среду, в которой он родился, вырос и из которой выполз на свет божий для того, чтобы злоречить о других своим гусиным пером". "Безумие", "галиматья", "ложь", "гнусное злоречие", "кривой суд" -- вот что, по мнению разъяренного Щедритского, представляет собой статья Колбасина, человека, который "не знает и не понимает условий общественной жизни", "не имеет понятия о душе" (там же, стр. 155--157).
Именно потому, что необыкновенно грубое письмо Щедритского неопровержимым образом подтверждало правоту психологических "выводов" и "заключений" Колбасина, редакция "Времени" сочла необходимым его поместить. Письмо Щедритского своим откровенно раздраженным, грубым тоном, обилием бранных слов, к тому же великолепно оттеняло один "светский" совет Е. Я. Колбасину, преподнесенный в письме княгини Шаликовой: "...я замечу биографу и психологу Е. Колбасину, что, желая беспристрастно описать какую-либо эпоху, надо схватить все ее оттенки и особенности и не забывать, например, говоря о людях образованных екатерининского времени, что учтивость их доходила до крайних пределов и впадала нередко в фразерство. Теперь, конечно, не то: теперь хвастаются тем, что готовы всячески насолить человеку, оказавшему пм услугу; но в то время считалось признаком хорошего воспитания преувеличить сделанное одолжение и восхвалить за малейшую услугу. Autre temps, autre, mœurs <другие времена, другие нравы (франц.)>. Может статься, что в будущем столетии формула наших писем: милостивый государь, ваш покорнейший слуга, будет казаться верхом нелепости; но воля ваша, не могу предполагать, чтоб потомство всех нас осудило за это как тупиц и льстецов. Г-н Колбасин, надо признаться, взглянул с своей точки зрения на отдаленную эпоху и выпустил всё это из виду" (там же, стр. 148--149).
Письмо Щедритского, видимо с точки зрения редакции "Времени", и содержало некоторые драгоценные, "оттенки и особенности" "хвостовского времени", хотя, конечно, вовсе не те, которые имела в виду княгиня Шаликова. Что же касается образованных людей "екатерининского времени", то глубокую и меткую характеристику им даст Ф. М. Достоевский в "Зимних заметках о летних впечатлениях", вспомнив, очевидно, статьи Колбасина и письма по поводу ее Шаликовой и Щедритского (см.: наст. изд., т. V, стр. 53--64).
<ПРИМЕЧАНИЕ К СТАТЬЕ Н. КОСИЦЫ (H. H. СТРАХОВА) ""СЛОВО И ДЕЛО", КОМЕДИЯ В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ Ф. Н. УСТРЯЛОВА (ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ "ВРЕМЕНИ")>
Автограф неизвестен.
Впервые напечатано: Вр, 1863, No 1, отд. II, стр. 172, с подписью: Ред. (ценз. разр. -- 11 января 1863 г.).
В собрание сочинений впервые включено в издании: 1926, т. XIII, стр. 575.
Печатается по тексту первой публикации.
Это редакционное примечание к статье-рецензии Н. Страхова (за подписью Н. Косица) на комедию журналиста, переводчика и драматурга Ф. Н. Устрялова (1836--1885) "Слово и дело" (1863), нейтральное в стилистическом отношении, в равной мере могло быть написано Ф. М. и M. M. Достоевскими.