Как водопад, давно бушует "Вестник"
о самоуправлении, а "Наше время", подобно трудолюбивой пчеле ... собирает соты с цветов централизации" (И, 1862, 17 августа, No 31).
Стр. 33. ...цитует древнейших мудрецов, так сказать Гостомыслов "Русского вестника"... -- Ироническая квалификация сотрудников журнала Каткова, сочинения которых цитировались или упоминались в статье "Кто виноват?" (см. выше, стр. 279). Многие из них подвизались в "Русском вестнике" с начала его существования. Гостомысл -- легендарный славянский князь, отличавшийся необыкновенной мудростью. С его именем в русских летописях связывается сказание о призвании на Русь варягов.
Стр. 33. Стряхнули даже пыль с мирно почивающих, но незабвенных статей г-на Громеки "О полиции вне полиции". -- В предшествующей полемике с Катковым Достоевский склонен отвергать обвинение в издевательском и даже мало-мальски пренебрежительном отношении к деятельности С. С. Громеки в "Русском вестнике" (см.: наст., изд., т. XIX, стр. 108, 121, 303). Между тем ближайшее знакомство со статьями этого публициста, напечатанными в журнале Каткова, убеждает в том, что отношение к ним со стороны Достоевского пи в коем случае не могло быть вполне лояльным. Дело в том, что, критикуя в целом ряде статей неуважение к законам и произвол, бумажную волокиту и безграничный бюрократизм, царящие в русском судебно-полицейском аппарате, Громека в то же время неумеренно восхищался эффективной и в высшей степени общественно полезной, по его мнению, деятельностью лондонской полиции и английского суда присяжных и пропагандировал их в качестве образца для подражания в русских условиях (см.: "Два слова о полиции". PB, 1857, No 6; "Пределы полицейской власти". PB, 1858, No 5; "Полицейское делопроизводство". PB, 1858, No 7; "О полиции вне полиции". PB, 1858, No 10; "Последнее слово о полиции". PB, 1859, No 4). Такая точка зрения на судебно-полицейские порядки в России и Англии вряд ли могла импонировать Достоевскому, сурово разоблачавшему впоследствии ("Дневник писателя" и роман "Братья Карамазовы") беспринципность русской адвокатуры и несправедливость русского суда присяжных, устроенных по западному образцу.
Стр. 33. Привели цитаты из "Биографа-ориенталиста" и "Чиновника" -- статей драгоценных и наполнивших в свое время весь мир изумлением. -- Статья Н. Ф. Павлова "Чиновник", посвященная анализу одноименной комедии графа Соллогуба, была напечатана в "Русском вестнике" (1856, NoNo. 6 и 7). Остроумная и дельная, она снискала одобрение многих литераторов того времени, в том числе таких авторитетных, как Чернышевский и И. С. Тургенев (краткую сводку положительных отзывов о ней см. в кн.: В. П. Вильчинский. Н. Ф. Павлов. Л., 1970, стр. 120--121). H. Ф. Павлов разоблачал пустую болтовню не знающего действительности главного героя комедии Надимова -- неправдоподобно безупречного чиновника, высокопарно толкующего о любви к отечеству и предлагающего рецепт молниеносного искоренения взяточничества путем административного замещения низкооплачиваемых чиновников людьми честными и богатыми. Что касается Достоевского, его, по-видимому, особенно неприятно "изумила" некоторыми своими выводами вторая из названных статей Павлова -- "Биограф-ориенталист" (PB, 1857, No 3). Она представляла собою резкую отповедь на статью В. Григорьева "Т. Н. Грановский до его профессорства в Москве" ("Русская беседа", 1856, кн. 3 и 4), в которой набрасывалась тень на нравственный облик Грановского и ставилось под сомнение значение его ученой деятельности и западнических убеждений. Отвергая узкий специализм претензий к Грановскому со стороны В. Григорьева, Н. Ф. Павлов писал: "Нам нужны еще не прихотливые произведения ограниченной специальности... а, напротив, деятели, подобные Грановскому, которых влияние на общество поднимает науку и в общественном мнении ставит самих специалистов на подобающее им почетное место" (PB, 1857, No 3, стр. 250). И далее: "Григорьеву неизвестно, что покойный профессор остается и останется в воображении студентов каким-то идеальным образом; что имя его будет передаваться ими из поколения в поколение; что в Москве, в Петербурге, по другим краям России вспомнится не раз это благородное имя; что долго, долго не зарастет тропа, ведущая к его могиле и не завянут цветы, благоухающие над нею. Он писал мало, но много сделал..." (там же, стр. 253). Эта апология Грановского во многом противоречила точке зрения Достоевского на людей сороковых годов, получившей через десяток лет художественное воплощение в центральных образах романа "Бесы". Еще большее "изумление" у почвенника Достоевского, граничившее наверняка с негодованием, должны были вызвать обобщающие суждения автора "Биографа-ориенталиста" на тему о русской "самобытности" и "пристрастии к иностранному". "Россия оказала пристрастие к иностранцам и прекрасно сделала, -- утверждал Павлов. -- У славян иностранное является не историческою случайностью, не подмогой в исторических затруднениях, не временным оживлением, а законом, без которого немыслима их история <...> пристрастие к иностранному обнаруживается не в одних высших классах -- это взгляд неверный и поверхностный, -- продолжал далее Павлов, как бы авансом опровергая воззрения Достоевского на русскую историю послепетровского периода, неоднократно высказывавшиеся в его публицистике 1860--1870-х годов, -- а во всех без изъятия, как только свет ученья озаряет в них ум и как только они сталкиваются на практике, в жизни, в домашнем обиходе с плодами иностранной образованности" (PB, 1857, No 3, стр. 226, 227). Обращаясь к литературе, Павлов указывал на то, что русская "самобытность" получила уничтожающе справедливую оценку в комедии Фонвизина "Недоросль", в "Семейной хронике" Аксакова и в "типических лицах Гоголя" и что "попытки в другом роде <...> были совершенно неудачны. Когда <...> писатель желал во что бы то ни стало создать идеал добра, правды из стихий, неоскверненных прикосновением чуждых влияний; когда он погружался искренно в эту ложную самобытность <...> когда до такой степени отталкивал он всё иностранное, что даже в жаркий летний день не допускал у своего героя никаких прохладительных питий, кроме разных вкусных квасов, то выходили последствия странные <...> Под пером Гоголя являлись уже не живые люди, а куклы, поставленные на риторические ходули, напыщенные, безобразные, мертвые, как например жалкие фигуры Уленьки и Костанжогло" (там же, стр. 228).
Стр. 33. Как жаль, что ничего не цифировали ~ посыпанъя песком московских тротуаров в июле месяце. -- Достоевский вновь подтрунивает над Павловым, подчеркивая убогость сюжета его обличительной статьи "Из московских записок" (PB, 1859, No 8), в которой метались громы и молнии на этот раз по явно ничтожному поводу. Возмутившись поведением дворника, тупо выполнявшего бессмысленный приказ "хожалого" посыпать песком и без того удушливо пыльные в летний зной улицы Москвы, Павлов указывал затем еще на два-три факта, свидетельствовавшие о халатности и недостатке служебного рвения в действиях низшей городской администрации. Этим, по существу, исчерпывалось содержание его статьи.
Стр. 33. ...г-н Катков, единственно из удовольствия повредить профессору Крылову ~ статьи, которые именно вели к возбуждению юношества против их наставников и учителей... -- Аналогичное обвинение Каткову выдвигалось Достоевским задолго до появления в печати статьи "Кто виноват?" (см.: наст. изд., т. XIX, стр. 307). Речь идет о целом ряде статей из "Русского вестника", в которых обличалось невежество профессора римского права Н. И. Крылова ("Изобличительные письма" и "Дополнительная заметка" Байбороды, "Письмо к редактору" П. М. Леонтьева, "Объяснение от редактора" M. H. Каткова -- PB, 1857, No 4). Все эти статьи компрометировали Н. И. Крылова в глазах студентов Московского университета, которым он читал лекции. Псевдонимом "Байборода" пользовались М. Н. Катков, Ф. М. Дмитриев и П. М. Леонтьев.
Стр. 33.... грешнее того козла... -- Подразумевается описанный " Библии обряд возложения грехов еврейского народа на козла, отпускаемого затем в пустыню (Книга Левит, гл. 16, ст. 21--22). Отсюда крылатое выражение "козел отпущения".
Стр. 34. ... можно добраться до Аргонавтов... -- То есть чуть ли не до начала "истории" рода человеческого. Согласно античной мифологии, аргонавтами (моряками с корабля "Арго") назывались греческие герои, отплывшие во главе с Язоном в далекую Колхиду, чтобы похитить там золотое руно.
Стр. 34. ... или по крайней мере до призвания трех князей варяжских, до сих пор неизвестно откудова. -- Отголосок журнальной полемики между сторонниками различных теорий происхождения Руси. Более популярная "норманская" теория защищалась М. П. Погодиным, автором книги "О происхождении Руси" (1825), "жмудская" -- Н. И. Костомаровым, выступившим со статьей "Начало Руси" (С, 1860, No 1). 19 марта 1860 г. состоялся публичный диспут между Погодиным и Костомаровым, однако вопрос о происхождении Руси остался по-прежнему неясным. В полемике принимали участие Чернышевский и Добролюбов, считавшие концепцию Погодина научно не обоснованной (Чернышевский, т. VII, стр. 296--299; Добролюбов, т. VI, стр. 39--43). Три князя варяжских -- легендарные Рюрик, Синеус и Трувор, которые пришли управлять Русью по приглашению славян, погрязших в неурядицах и междоусобицах. Касаясь впоследствии очередного спора между Погодиным и Костомаровым по поводу статьи Костомарова "Куликовская битва" и собираясь написать об этом статью, Достоевский писал брату (5 марта 1864 г.): "... я не знаю историю так, как они оба, а между прочим, мне кажется, что есть что сказать и тому и другому". По-видимому, уважением и к Погодину и к Костомарову, сочетавшимся у Достоевского с сомнением в основательности собственных исторических познаний, следует объяснить смысловую неопределенность концовки комментируемой фразы ("до сих пор неизвестно откудова").