Лиза съ удивленіемъ взглянула на отца и промолчала. Нѣтъ ничего несноснѣе для посторонняго человѣка, какъ быть свидѣтелемъ какой-нибудь домашней сцены. Разговоръ вдругъ прекращается, и всѣмъ становится какъ-то странно-неловко. Такъ и теперь случилось. Всѣ вдругъ какъ-то притихли и начали убѣждаться, что руки и глаза иногда бываютъ вещами вовсе-безполезными, потому-что рѣшительно не куда съ ними дѣваться. Чайный столикъ, за нѣсколько минутъ веселый и хохотливый, казалось, чего-то испугался и онѣмѣлъ; даже брюнетка Маша, у которой не въ крови было минуту посидѣть спокойно, даже и та притихла и отъ нечего-дѣлать прилежно ощипывала бахраму у своего чернаго тафтянаго шарфа. Только одинъ самоваръ, незнавшій никакихъ приличій, весьма-неблаговоспитанно шумѣлъ, выходилъ изъ себя и бурлилъ на всю комнату, такъ-что Лиза принуждена была накрыть ему голову крышкой.
Когда Ѳаддей Ѳаддеевичъ ушелъ, Лиза подошла къ отцу, и, положивъ ему на плечо обѣ руки, сказала:
-- Папочка! что вы ныньче такой сердитый? что съ вами?
-- Такъ, цыпка; голова болитъ что-то... Ты не сердись, смотри, цыпка! прибавилъ онъ, погладивъ ее по головкѣ.
-- Ужь вѣрно опять что-нибудь Ѳаддей Ѳаддепчъ! говорила она, постукивая кулакомъ по столу.-- Ужь это такой спорщикъ, такой спорщикъ, что не приведи Богъ. И охота вамъ съ нимъ спорить, папочка!.. Вѣрно опять о Вальтерѣ Скоттѣ?
-- Да, о Вальтерѣ Скоттѣ!..
Тѣмъ разговоръ и кончился, а вмѣстѣ съ нимъ кончился и этотъ достопамятный въ жизни Савелья Ѳо.мича вечеръ. Но съ-этихъ-поръ онъ началъ избѣгать всякой встрѣчи и всякаго разговора съ Ѳаддеемъ Ѳаддеевичемъ. Изъ должности норовилъ онъ уйдти или раньше его, или позже, и вообще въ-продолженіе нѣсколькихъ дней былъ постоянно погруженъ въ самого-себя. Съ Евграфомъ Матвѣевичемъ онъ совершенно перемѣнилъ обращеніе: вмѣсто прежнихъ безобидныхъ отеческихъ побранокъ, сопровождаемыхъ добродушною улыбкою за опрометчивость, молодой человѣкъ подвергся сухо-вѣжливымъ замѣчаніямъ, а иногда и безотвѣтнымъ пожатіямъ плечъ. Савелій Ѳомичъ сталъ чаще останавливать на немъ свои взоры -- разумѣется, когда тотъ былъ занятъ и не могъ этого замѣтить, тщательно изучалъ его лицо, одежду, и когда видѣлъ на немъ новую жилетку или новые панталоны, то, казалось, приписывалъ имъ особенное значеніе. "Это все, чтобъ очаровать ее, вскружить ей голову" думалъ онъ, и брови добродушнаго старика хмурились, и перо его съ-сердцовъ такъ расчеркивалось, что я или у выходили у него съ невиданными доселѣ хвостами. Не замедлилъ онъ также распорядиться, чтобъ Евграфъ Матвѣевичъ выходилъ всегда нѣсколько-позже его изъ должности, и потому къ концу засѣданія давалъ ему всегда какое-нибудь порученіе. Такое обращеніе очень печалило бѣднаго молодаго человѣка; онъ удвоилъ усердіе и удесятерилъ вниманіе къ своему измѣнившемуся начальнику, что еще болѣе выводило изъ терпѣнія послѣдняго. "Это все, чтобъ меня задобрить, отвести глаза" думалъ онъ, и немилосердо-сухо отвѣчалъ на всѣ его забѣги.
Лиза тоже не замедлила убѣдиться, что ея добрѣйшій папочка вовсе испортился и сталъ за ней подсматривать. Она обидѣлась, день или два ходила съ надутыми губками и съ тайнымъ желаніемъ въ сердцѣ проучить своего папочку; потомъ не выдержала, просвѣтлѣла, въ свою очередь стала наблюдать за папочкой, и догадалась ли она въ чемъ дѣло, или по какой-нибудь другой, извѣстной ей причинѣ, только всякій разъ, какъ рѣчь заходила объ Евграфѣ Матвѣевичѣ, краснѣла, мѣшалась, отворачивала голову и спѣшила чѣмъ-нибудь заняться. "Нѣтъ сомнѣнія, она его любитъ" думалъ Савелій Ѳомичъ -- и имъ обоимъ хотѣлось объясниться; но когда доходило до объясненія, когда стоило только произнести одно какое-нибудь маленькое словечко, и изъ него вышло бы непремѣнно объясненіе, словечко это не произносилось: у Лизы слишкомъ-сильно стучало для этого сердце, а Савелій Ѳомичъ, не подозрѣвая, что она могла замѣтить какую-нибудь въ немъ перемѣну, не хотѣлъ открывать ей своихъ опасеній, которыя могли быть неосновательны и въ такомъ случаѣ были бы навѣрно оскорбительны для Лизы. Такимъ-образомъ они оба молчали. Только Савелій Ѳомичъ сталъ еще ласковѣе къ своей ненаглядной Лизѣ, какъ-будто боялся, что вотъ ее возьмутъ да и вырвутъ у него изъ глазъ и изъ сердца, а тогда ему хоть умирать, такъ въ ту жь пору.
Но не въ характерѣ Савелья Ѳомича было долго носиться съ одною и тою же мыслію. Поносивъ ее въ сердцѣ и въ головѣ дня три, на четвертый онъ рѣшился на нѣчто такое, что, по его мнѣнію, могло разомъ покончить всѣ его недоумѣнія. Но чтобъ ничто не мѣшало ему дѣйствовать, и по пословицѣ "береженаго Богъ бережетъ", онъ заблагоразсудилъ перемѣнить квартиру. "Увезу ее подальше отъ грѣха" думалъ онъ: "головка она у меня пылкая -- молодые люди ныньче такъ безнравственны... Оно не то, что безнравственны" подхватилъ онъ, спохватившись, что говоритъ противъ своихъ убѣжденій... "Эхъ, эгоизмъ-то, эгоизмъ-то!" продолжалъ онъ- съ сердцемъ: "тебѣ жутко, и вотъ, противъ себя ты говорить начинаешь, противъ того, что вчера еще почиталъ истиною... вотъ гдѣ безнравствепносгь-то! Въ измѣнчивости низкой сообразно съ обстоятельствами, во флюгерствѣ проклятомъ, а не въ томъ, что молодой человѣкъ любитъ дѣвочку, да хочетъ ей понравиться... А квартиру-то все-таки перемѣню."
Квартира нанята. Да позволитъ же мнѣ читатель снова взяться за прерванную нить разсказа и да проститъ онъ это отступленіе.