А кончилось все это тѣмъ, что къ четыремъ часамъ, т. е. ко времени прихода Савелья Ѳомича изъ должности, въ комнатахъ оставался всего одинъ только столъ, на которомъ суждено было старику въ этотъ достопамятный для него день наслаждаться единственнымъ блюдомъ -- какимъ-то битымъ мясомъ, но до того убитымъ, что куски его были скорѣе похожи -- выражаясь словами писателей-романтиковъ -- на душу злодѣя, нежели на что-либо съѣдомое. Наконецъ, и столъ и стулья отправились за другими своими сверстниками, и когда отецъ съ дочерью увидѣли, что имъ уже на этой квартирѣ жить рѣшительно не на чемъ, то, благословясь, рѣшились изъ нея выйдти.
На дворѣ было необыкновенное движеніе. Прямо передъ растворенными настежь воротами стоялъ ломовой извощикъ. На чудной его повозкѣ горой воздымались бочки, бочонки, ведра, ушаты, лохань, трехногій коммодъ кухарки Ѳеклы, который она берегла пуще своего глаза, рѣшета и ситы. Изъ порядочной мёбели одинъ только столъ воздѣвалъ четыре ноги свои къ небу, да два стула безцеремонно усѣлись на самой маковкѣ нагроможденнаго зданія: все прочее было хламъ, въ-продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ стыдливо скрывавшійся отъ всѣхъ непосвященныхъ въ таинства домашней жизни. Около домоваго извощика тѣснились и кричали дѣти, которыя, судя по своей многочисленности и разнохарактерности костюмовъ, вѣроятно, принадлежали всему народонаселенію Второй-Роты; двѣ какія-то бабы, шедшія куда-то по своимъ дѣламъ, казалось, застыли середи улицы и глупо глядѣли на всю эту сцену, и наконецъ у самыхъ воротъ, на самомъ видномъ мѣстѣ хлопотали всѣ жильцы обоихъ домиковъ со всѣми своими домочадцами. Въ числѣ ихъ первое мѣсто по праву занимало семейство Родивоновыхъ. Даже самъ глаза его и отецъ, сѣдовласый Антонъ Антонычъ, былъ тутъ налицо въ своемъ пестромъ халатѣ и распоряжался всѣми дѣйствіями извощика, какъ-будто былъ его хозяиномъ, или какъ-будто самъ перебирался съ квартиры на квартиру.
-- Покидаете насъ, Савелій Ѳомичъ? обратился онъ къ Савелью Ѳомичу, какъ-только увидѣлъ его.
-- Человѣкъ, Антонъ Антонычъ...
-- Кадку-то, кадку-то привяжи прежде, дуралей! закричалъ и замахалъ руками Антонъ Антонычъ:-- чего тронулся? стой! Упадетъ она у тебя на полдорогѣ. Я, Савелій Ѳомичъ, того мнѣнія, что съ этими людьми всегда прійдется биться. Мужикъ мужикомъ и останется... Такъ вы насъ покидаете, Савелій Ѳомичъ?..
-- Я, Антонъ Антонычъ...
-- Пошли прочь, негодные! накппулся на какихъ-то чужихъ дѣтей Антонъ Антонычъ, приподымая полу своего халата, вѣроятно, не съ намѣреніемъ сдѣлать имъ въ утѣху изъ нея зайчика: -- что вы сюда лѣзете? Туда же все съ благородными дѣтьми норовятъ... Я, Савелій Ѳомичъ, того мнѣнія, что низкая кровь не должна мѣшаться съ благородной... Ну, прощайте, прощайте, Савелій Ѳомичъ! жаль, жаль... Желаю вамъ счастія, обилія и всѣхъ благъ на новосельѣ...
-- Покорно...
-- Палашка! Палашка! Табакерку принеси мнѣ со стола! кричалъ Антонъ Антонычъ, подбѣжавъ къ растворенному окну своей квартиры и оставивъ Савелья Ѳомича на словѣ "покорно".
Такой ужь человѣкъ былъ этотъ Антонъ Антонычъ. По признанію всѣхъ знавшихъ его лицъ, достойныхъ уже по положенію своему всякаго вѣроятія, у него, въ числѣ несметныхъ его гражданскихъ доблестей былъ единственный недостатокъ, затмѣвавшій въ нѣкоторомъ родѣ всѣ его доблести. Двухъ словъ не могъ онъ выслушать спокойно и не прерывая собесѣдника, исключая, разумѣется, особъ, которыхъ нельзя не слушать и передъ которыми онъ нѣмѣлъ, не взирая на всю свою прыгучесть. Онъ весь вѣкъ свой безпокоился и бѣгалъ изъ угла въ уголъ, отъ желанія подспорить дѣлу, которое, впрочемъ, никакъ не спорилось, и о всякомъ предметѣ имѣлъ свое собственное мнѣніе, которое было тѣмъ непоколебимѣе, что ни одному ближнему не удавалось еще заикнуться, чтобъ оспорить его. Такой ужь человѣкъ былъ этотъ Антонъ Антонычъ.