Пряничковъ говорилъ такъ самоувѣренно и въ такомъ возвышающемся тонѣ, что можно было подумать, будто всѣ лизины женихи сидятъ у него въ карманѣ и ему стоитъ только ихъ одного за другимъ вынуть.
-- Да какъ имъ не быть, Савелій Ѳомичъ? Не въ укоръ, не въ укоръ тебѣ говорю, не въ укоръ! Я тебя спрашиваю, Савелій Ѳомичъ, какъ имъ не быть? Ты человѣкъ съ достаткомъ, Савелій Ѳомичъ... не таи, не таи! Ты копилъ, я знаю, ты копилъ! Благоразумно! благоразумно! За дочкой тысячи три серебромъ будетъ?
-- Эхъ! съ досадою произнесъ Савелій Ѳомичъ.
-- Я тебя не понимаю, рѣшительно не понимаю, совсѣмъ не понимаю. Послушать тебя, Савелій Ѳомичъ, подумаешь, что ты для себя жениховъ ищешь. Ну, выдалъ дочку, и слава Богу, и гора съ плечъ, и самъ покоенъ, и въ мирѣ остатки дней проводить можешь.
-- Такъ зачѣмъ же послѣ этого я ее воспитывалъ, ночи-то зачѣмъ просиживалъ надъ ея колыбелькой? разразился наконецъ Савелій Ѳомичъ:-- зачѣмъ же не отцомъ, а другомъ былъ я ей все это время? Скажи-ка мнѣ, Ѳаддей Ѳаддеичъ, зачѣмъ? Не-уже-ли все это я дѣлалъ для другихъ, не для себя-самого, не себѣ въ утѣшеніе, чтобъ вертопрахъ какой-нибудь, который мелкимъ бѣсомъ, прости Господи, разсыплется передъ нею, могъ тѣшиться моею дочерью, моею милою Лизой, увезти ее изъ отчаго дома, отъ отцовскаго сердца отторгнуть и ее старика-отца забыть заставить? Что же я-то безъ нея буду дѣлать? Какъ мнѣ жить безъ нея? Я привыкъ къ ней, Ѳаддей Ѳаддеичъ, коли тебя спроситъ кто; я люблю ее, Ѳаддей Ѳаддеичъ, коль ужь на то пошло; я не отдамъ, живой, моей Лизы, не отдамъ, Ѳаддей Ѳаддеичъ, ни за какія радости земныя не отдамъ, ни за какія блага... Господи, прости мое согрѣшеніе!
Савелій Ѳомичъ былъ въ эту минуту въ такомъ волненіи, въ какомъ Ѳаддей Ѳаддеевичъ еще и не видывалъ его; онъ всегда казался ему человѣкомъ солиднымъ, спокойнымъ и хладнокровнымъ, и потому Пряничковъ былъ крайне изумленъ подобною запальчивостію со стороны своего друга и, подпрыгивая за нимъ, такъ-какъ тотъ все болѣе и болѣе ускорялъ шаги, повторялъ чуть-ли ужь не въ двадцатый разъ:
-- Богъ милостивъ! все устроится къ лучшему!
-- Тебѣ не понять моихъ чувствъ, Ѳаддей Ѳаддеичъ, сказалъ Савелій Ѳомичъ болѣе-спокойнымъ голосомъ: -- ты человѣкъ холостой, не отецъ, нѣтъ у тебя единственной дочери, существа, такъ-сказать, созданнаго тобою и которое ты бы любилъ всѣмъ сердцемъ; ты любишь много одного только себя, да людей немножко, и то за тѣмъ только, чтобъ они не мѣшали предаваться тебѣ себялюбію. Что мнѣ твои женихи? Мнѣ нуженъ такой женихъ для моей Лизы, который бы и меня любилъ немножко, не отнималъ бы у меня моего сокровища, чтобъ она и замужемъ -- ужь коль нужно, чтобъ она была замужемъ -- на моихъ глазахъ жила: вотъ какого зятя дай мнѣ.
Такъ-какъ подобнаго зятя въ эту минуту не оказывалось ни въ умѣ, ни въ карманѣ у Ѳаддея Ѳаддеевача, то онъ и не отвѣчалъ ничего, а молча притрухивалъ за Савельемъ Ѳомичомъ, порываясь по-временамъ перебить его, или сдѣлать какое-нибудь замѣчаніе, сейчасъ пришедшее ему въ голову, и только открывалъ онъ ротъ съ этою цѣлью, какъ какое-то внутреннее чувство сдерживало языкъ его, и, вмѣсто резоннаго отвѣта Савелью Ѳомичу, онъ только всякій разъ про себя говорилъ: "нѣтъ! это не такъ!"
-- Вотъ на что я рѣшился, Ѳаддей Ѳаддеичъ. Съ закономъ природы не сладишь. Молодость должна взять свое; любви родительской для нея мало. Да и Лиза должна быть вполнѣ счастлива, Ѳаддей Ѳаддеичъ, будь это хоть вопреки моему собственному счастію; что дѣлать? Съ другой стороны, и мнѣ простительно стараться такъ устроить ея счастіе, чтобъ хоть поглядѣть-то досталось мнѣ изъ уголка на него, на счастіе-то ея, понимаешь? Вотъ-что я придумалъ, Ѳаддей Ѳаддеичъ. Есть у меня на примѣтѣ одинъ добрый мальчикъ, теперь ужь и цѣлый мужчина. Годовъ восемь будетъ, какъ я потерялъ его изъ вида. Съ отцомъ его покойнымъ были мы однокашники, школьные друзья. Какъ умиралъ, такъ и сына мнѣ поручилъ. На глазахъ у меня выросъ, Ѳаддей Ѳаддеичъ, такой добрый мальчикъ, въ гимназіи здѣсь воспитывался, товарищъ нашему вертопраху, а ужь какіе они друзья были съ Лизою, Ѳаддей Ѳаддеевичъ -- я чай тогда еще въ нее влюбленъ былъ. Бывало, прійдетъ въ субботу и сейчасъ мнѣ все разскажетъ, какъ учился, какіе уроки ему задавали... Любилъ онъ меня, нечего сказать, Ѳаддей Ѳаддеичъ, все хотѣлъ въ университетъ поступить и къ экзамену приготовлялся. Изъ гимназіи-то онъ ужь вышелъ. Аккуратный былъ мальчикъ, все у него записано тетрадки всегда такія чистенькія, книжки цвѣтною бумажкой обернуты. А какъ клеить умѣлъ изъ кортона, такъ просто чудо! У Лизы и теперь еще хранится его работа. И стихи писалъ, и стишки были, право, гладенькіе, звучные такіе -- мысль была, Ѳаддей Ѳаддеичъ.