-- О стихахъ-то, Савелій Ѳомичъ, ты бы ужь лучше промолчалъ вовсе.
Савелій Ѳомичъ улыбнулся и продолжалъ:
-- Сталъ онъ и экзаменъ держать, да вдругъ прійди ему письмо отъ бабушки изъ подмосковной. Пріѣзжай, пишетъ, да и только. А онъ ея единственный наслѣдникъ. Немного, правда, и наслѣдства-то -- всего душъ пятьдесятъ что ли -- ну, да все лучше, чѣмъ ничего. Я сталъ-было его отговаривать. Отпиши, говорю, бабушкѣ, что такъ и такъ, карьеру себѣ составить долженъ, наукамъ учиться будешь. Куда! малый и слушать не хочетъ. Я, говоритъ, займусь агрономіей, то-то и то-то сдѣлаю... насказалъ мнѣ такихъ вещей, что я и половины не понялъ. Вдругъ перемѣнился, какъ-будто что его перевернуло. Воспріимчивая такая натура была! Ну, Богъ съ тобой, говорю, поѣзжай, занимайся агрономіей. Вотъ онъ, батюшка мой, и уѣхалъ. Такъ я его и потерялъ изъ вида; года четыре ужь какъ не пишетъ.
Савелій Ѳомичъ замолчалъ.
-- Что же дальше-то будетъ?
-- На другой же день послѣ нашего послѣдняго разговора, я напалъ на мысль, что онъ бы могъ быть хорошимъ мужемъ для Лизы, а для меня добрымъ зятемъ. Ну, я и написалъ къ нему, чтобъ онъ пріѣзжалъ въ Петербургъ, что стыдно, дескать, молодому человѣку ничего не дѣлать, и что, дескать, для дѣятельности здѣсь дорогъ много. Ныньче отвѣтъ получилъ.
-- Ну?
-- Пріѣдетъ. Бабушка ужь года два какъ умерла. А изъ нихъ была бы славная парочка, Ѳаддей Ѳаддеичъ. Они полюбятъ другъ друга, я это навѣрно знаю. Я Лизѣ еще ничего не говорилъ объ этомъ.
-- Благоразумно! благоразумно! а то какъ у ней есть шашни съ тѣмъ-то, понимаешь, съ тѣмъ-то -- такъ твой-то заранѣе опротивѣть можетъ.
-- Да нѣтъ же, Ѳаддей Ѳаддеичъ, ты ошибаешься, ты странный человѣкъ...