-- Нѣтъ-съ, Савелій Ѳомичъ, маменька послѣ завтра уѣзжаетъ въ Красное-Село, съ живѣйшимъ сожалѣніемъ проговорилъ Евграфъ Матвѣевичъ.-- Я бы не перемѣнилъ квартиры, Савелій Ѳомичъ, да просто житья не было въ старой...
-- Ахъ, да, папочка, послушайте, вѣдь это умора.
Но уморы никакой не было. Савелій Ѳомичъ съ Ѳаддеемъ Ѳаддеевичемъ даже и не улыбнулись, слушая разсказъ Евграфа Матвѣевича о томъ, что за перегородкой его поселился какой-то сосѣдъ, что сосѣдъ этотъ былъ пребезпокойный, что у него или постоянно болѣли зубы и онъ кричалъ на весь мезонинъ и тѣмъ лишалъ Евграфа Матвѣевича всякаго удовольствія, или постоянно, когда унималась у него зубная боль, гудѣлъ на фаготѣ, и запасался вѣтромъ и тому подобными матеріалами на возобновленіе своей болѣзни. Да и разсказъ Еврафа Матвѣевича вышелъ какъ-то вялъ и принужденъ, такъ-что даже сама Лиза не могла понять, что смѣшнаго нашла она въ этой исторіи. Молодой человѣкъ замѣтно огорчился, увидѣвъ, что онъ своимъ разсказомъ не произвелъ ровно никакого эффекта, и потому, упомянувъ еще разъ о маменькѣ и сваливъ на нее всю вину, онъ долгомъ почелъ пожелать Савелью Ѳомичу всякаго благополучія и оставить его въ покоѣ.
-- Евграфъ Матвѣичъ васъ преслѣдуетъ, Лизавета Савельевна, съ умысломъ замѣтилъ Ѳаддей Ѳаддеевичъ.
-- Скажите лучше, я его преслѣдую, смѣясь отвѣчала Лиза:-- мы съ папочкой просто за нимъ гоняемся, точно въ горѣлки играемъ -- онъ у насъ горитъ, Ѳаддей Ѳаддеичъ.
И она снова дала Ѳаддею Ѳаддеевичу понюхать своей бабы, съ которою не переставала возиться, и ушла куда-то прятать ее, объявивъ, что для Ѳаддея Ѳаддевича она состряпаетъ пуддингъ.
Друзья нахохлились. Ѳаддей Ѳаддеевичъ глубокомысленно шагалъ по комнатѣ, а Савелій Ѳомичъ молча сидѣлъ на диванѣ. Только Лиза приходомъ своимъ нарушала повременамъ тишину и молчаніе. Друзья не могли на нее надивиться. Она вела себя такъ, какъ-будто ничего особеннаго не случилось, какъ-будто квартира Евграфа Матвѣевича была по-крайней-мѣрѣ за тысячу верстъ отъ ихъ квартиры. Скептическому Ѳаддею Ѳаддеевичу даже показалось, что она съ умысломъ прикинулась такою безпечною, въ-слѣдствіе лукавой женской натуры. О такомъ важномъ открытіи онъ не замедлилъ сообщить Савелью Ѳомичу и окончательно убѣдилъ его въ необходимости предполагаемой имъ послѣ обида аттаки на женскую натуру Лизавегы Савельевны. Савелій Ѳомичъ молча слушалъ его доводы и только кивалъ головою, какъ человѣкъ, который на все согласенъ, лишь бы ему не мѣшали кой-о-чемъ подумать.
Впрочемъ, пасмурныя лица обоихъ друзей обоюдунужныхъ нѣсколько прояснѣли, сколько отъ хохотливой болтовни веселой Лизы, столько, же и отъ распитой ими ради новоселья бутылки неподдѣльнаго астраханскаго вина. Пуддингъ, о которомъ заранѣе разблаговѣстила Лаза, оказался точно превосходнымъ пуддингомъ и вполнѣ соотвѣтствующимъ тоже превосходному аппетиту обоихъ пріятелей. Ѳаддей Ѳаддеевичъ, имѣвшій нѣкоторые послѣобѣденные виды на Лизу, неумолкаемо расточалъ похвалы ея умѣнью вести хозяйство и свѣдѣніямъ по части кулинарнаго искусства.
-- Такъ вамъ правится мой пуддингъ? спросила его съ лукавою вкрадчивостью Лиза.,
-- Чрезвычайно! просто деликатесъ.