-- Спасешь, коль возьмешься сама за это.
Лиза покраснѣла.
-- Я не про то, папочка! Что же тамъ дальше?
Но дальше шло въ томъ же родѣ: доказывалось, что невозможно быть счастливымъ, когда все въ человѣкѣ умерло, сердце, мечты, сны, энергія и онъ самъ, окруженный такимъ пышнымъ хоромъ покойниковъ заранѣе готовитъ для себя саванъ какого-то весьма звучнаго существительнаго.
-- Какъ онъ, должно быть, перемѣнился, папочка! Блѣдный, худой, я думаю... впрочемъ, у него черные волосы.
-- А если посѣдѣли? прибавилъ нѣсколько насмѣшливо Савелій Ѳомичъ.
-- Въ двадцать-то пять лѣтъ! Нѣтъ, они у него черные и вѣроятно длинные до плечъ, какъ у поэта.
Письмо оканчивалось тѣмъ, что Алёша, однакоже, пріѣдетъ въ Петербургъ, въ этотъ городъ, гдѣ:
" Цвѣтъ небесъ зеленоблѣдный,
"Скука, холодъ и гранитъ!