-- Ѳаддей Ѳаддеичъ сказалъ тебѣ объ этомъ, цыпка?
-- Да вѣдь мы его лѣтъ восемь не видали, папочка, Алёшу-то; вѣдь восемь лѣтъ не шутка; онъ могъ измѣниться въ это время. Вы не спѣшите, папочка, смотрите; а то только бѣдъ надѣлаете...
-- Успокойся, мой цыплёночекъ, успокойся, цыпка моя милая! Это все Ѳаддей Ѳаддеичъ наговорилъ тебѣ, это онъ тебя встревожилъ... Ты, стало-быть, не знаешь меня, цыпка, если можешь чего-нибудь опасаться съ моей стороны.
Лиза поспѣшила успокоить отца, и они еще долго болтали вдвоемъ о разныхъ предметахъ поучительныхъ и непоучительныхъ. Наконецъ, Савелій Ѳомичъ досталъ полученное имъ утрамъ письмо отъ Алёши, и они вдвоемъ принялись читать его.
Письмо это было довольно-длинно и очень понравилось Лизѣ, но на положительнаго Савелья Ѳомича произвело непріятное впечатлѣніе, хотя онъ благоразумно умолчалъ объ этомъ и даже иногда поддакивалъ дочкѣ. Письмо написано было не тѣмъ простымъ, обыкновеннымъ слогомъ, какимъ пишутъ простые, обыкновенные люди, а высокимъ, какимъ въ правѣ писать только избранныя натуры. Лиза заключала изъ него, что Алёша боленъ, Савелій Ѳомичъ, что онъ просто блажитъ. Въ письмѣ много и длинно трактовалось объ утратѣ какихъ-то упованій, о горѣ, испепелившемъ сердце, и проч.
"Я уже не тотъ пылкій, ребячески-юный Алеша, который въ сладкомъ забытьи мечталъ воплотить нѣкогда лучшія мечты свои, свои драгоцѣннѣйшіе сны...
"Передъ вами не тотъ уже Алёша, прежній, воспріимчивый, юный Алёша -- передъ вами живая могила, въ которой погребены всѣ прежнія радости, всѣ прежніе сны; вмѣсто ихъ, на ней въ знаменье горя и страданій лежитъ терновый вѣнокъ..."
-- По комъ же это онъ такъ горюетъ, папочка?
-- По... бабушкѣ, вѣрно.
-- Два-то года? Нѣтъ, онъ вѣрно просто боленъ, бѣдненькій, или ему очень, очень-скучно въ его подмосковной. Вѣрно у него изъ оконъ видно кладбище съ крестами, папочка, и оно все черныя мысли на него наводитъ. Его надо спасти, папочка!