-- А жить-то весело въ деревнѣ? спросила Лиза.
-- А вотъ я вамъ разскажу, Лизавета Савельевна...
И Алёша самыми яркими красками сталъ изображать ей деревенскія увеселенія, насказалъ ей множество идиллій по поводу псовой охоты по первой порошѣ и до того увлекся своимъ предметомъ, что рѣчь его доходила часто до истиннаго краснорѣчія.
-- Такъ какъ же послѣ этого вы пишете такія письма, Алексѣи Ѳедорычъ? Мы съ папочкой думали, что вы просто погибаете въ своей подмосковной -- и утраты упованія, и страданія, и стихи, и все, что вамъ угодно по траурной части. Я уже лечить васъ собиралась.
Алёша остановился, и всѣ они увидѣли, что румяныя щеки его наполняются, надуваются, усъ начинаетъ моргать, и онъ сбирается залиться своимъ груднымъ, разсыпчатымъ хохотомъ.
-- Письмо! ха, ха, ха! Какова штука? Ха, ха, ха! Дались-таки въ обманъ! Ха, ха, ха, ха!.. Получаю я, сударики мои, съ почты изъ города два письма, продолжалъ онъ, откашливаясь, когда нѣсколько утихъ его гомерическій хохотъ:-- распечатываю, одно отъ васъ, отецъ и благодѣтель; ладно, думаю; зоветъ въ Петербургъ, пишетъ, служить нужно, какъ-будто я на боку лежу у себя въ подмосковной и по-своему не приношу пользы отечеству? А въ Питеръ-то поѣду, думаю себѣ. Оно и кстати: дѣльцо у меня тамъ есть одно, послѣ бабушки осталось; и дѣло-то пустое, лядащее; да пять лѣтъ вотъ уже тянется, а тутъ кстати и повидаюсь съ ними, съ отцомъ и благодѣтелемъ, съ миленькой нареченной невѣстой... помните, Лизавета Савельевна, играли все, бывало, въ жениха и невѣсту? чай, теперь не станете? а? Теперь не въ шутку, а въ правду развѣ съиграете? а?
И онъ снова захохоталъ, лукаво посматривая на покраснѣвшую дѣвушку.
-- Такъ вотъ оно какъ-съ, отецъ и благодѣтель! Да... а другое письмо было отъ одного моего родственника -- отъ бабушкина внучатнаго племянника, что ли -- а какъ онъ мнѣ приходится, я уже и самъ не знаю. Седьмая вода на киселѣ. Ну, сударики мой, читаю, читаю и въ толкъ не возьму. Вотъ, думаю себѣ, что бы Савелій Ѳомичъ сказалъ, еслибъ получилъ такое письмо? Что бы онъ-то сказалъ? Такой штукарь, что и Боже упаси -- онъ гдѣ-то тамъ въ юнкерахъ на югѣ, въ деревушкѣ какой-то съ своимъ эскадрономъ стоитъ. Ну, да письмо вы сами знаете, сами прочли и восхищались имъ -- я только перемѣнилъ въ немъ кое-что, да переписалъ его. Дай, думаю, удивлю, вотъ штуку-то съиграю -- года четыре вѣдь виноватъ передъ ними, не писалъ къ нимъ; пусть, думаю, ждутъ къ себѣ чучело заморское, а потомъ и удивляются, что вмѣсто чучела-то встрѣтятъ человѣка. И ужь раздумывалъ я нѣсколько разъ, посылать или нѣтъ? Что, думаю, какъ разсердятся? Да штука-то была такая хорошая... а? вѣдь хорошая? вѣдь вотъ сами теперь смѣетесь! Ну, вотъ я и не вытерпѣлъ, написалъ да и послалъ. Несу вамъ повинную, отецъ и благодѣтель -- рубите, коли сердитесь.
Но ни Савелій Ѳомичъ, ни Лиза не хотѣла рубить его повинной, а отъ души простили ему его шуточку. Не было средствъ сердиться на Алёшу: онъ такъ наивно разсказывалъ, такъ добродушно признавался въ своихъ недостаткахъ...
Онъ и правда, сказалъ онъ какъ-то къ слову:-- вступи я въ университетъ, а не въ бабушкину деревню, я былъ бы и ученѣе и умнѣе. Я самъ знаю, что я не взялъ наукой; въ деревнѣ же перезабылъ и немногое чему учился, только грамотѣ и знаю.