Вѣрный слуга пропавшаго барина игралъ въ это время на гитарѣ, болѣе, чѣмъ когда-нибудь увѣренный, что все на свѣтѣ можетъ пропасть, но онъ ни подъ какимъ видомъ, нигдѣ и никакъ пропасть не можетъ.
-- Ты провожалъ барина, какъ онъ уходилъ со двора? спросилъ его Савелій Ѳомичъ.
-- Я, сударь.
-- Онъ ничего не говорилъ тебѣ?
-- Ничего, сударь.
-- Таки ровно ничего?
-- Никакъ нѣтъ, сударь. Я ихъ побрилъ, одѣлъ, и они пошли ничего несказамши. Только наказали, чтобъ къ семи часамъ самоваръ былъ поставленъ. Я, дескать, чай дома буду пить, сказали. А то хоть бы словечко сказали.
-- Хорошо; ступай, братецъ.
Савелій Ѳомичъ задумался и, заложивъ руки за спину, сталъ ходить по комнатѣ.
-- Не получалъ ли онъ какихъ-нибудь писемъ, или пригласительныхъ записокъ? спросилъ онъ наконецъ.