-- Савелій Ѳомичъ, на пару словъ.
-- Что вамъ угодно, Алексѣй Ѳедорычъ? сухо спросилъ его Савелій Ѳомичъ, когда они вошли въ его комнату.
-- Вы знаете мою исторію, отвѣчалъ онъ ему не безъ робости и смущенія.-- На меня напала цѣлая ватага какихъ-то молодцовъ. Я погорячился...
Лжешь, лжешь, подумалъ Савелій Ѳомичъ. Напали? самъ ты, братецъ, напалъ.,
-- Жаль, очень-жаль мнѣ, Алексѣй Ѳедорычъ, что вы такъ повели себя...
-- Эхъ, Савелій Ѳомичъ! перебилъ его вспыхнувъ и ударивъ себя по лбу Алёша.-- Да съ кѣмъ же это разъ въ жизни не случается? Ну, что жь такое? ну, накутилъ, подгулялъ, ну, несчастіе такое, однимъ словомъ, вышло, собаки его ѣшь. Развѣ черезъ это пересталъ я быть честнымъ человѣкомъ? Или ужь въ два дня я такъ перемѣнился, что болѣе не прежній прямой и добродушный Алёша Потасовкинъ? Конечно, сознаюсь, что я виноватъ, но я восемь лѣтъ не былъ въ Петербургѣ, пріѣхалъ сюда совершеннымъ степнякомъ, такъ диво ли, что глаза разбѣжались, голова закружилась? соблазны вѣдь на каждомъ шагу у васъ, Савелій Ѳомичъ.
-- Въ этомъ отношеніи, вы, можетъ-быть, и правы, Алексѣй Ѳедорычъ, но вотъ, что не хорошо. Зачѣмъ вы скрытны такъ, Алексѣй Ѳедорычъ?
-- Я скрытенъ? я? спросилъ, захохотавъ, Алёша.
-- Да, вы, Алексѣй Ѳедорычъ. Вы женаты, а никому изъ насъ объ этомъ ни слова не сказали.
Послѣ минутнаго молчанія, Алёша сказалъ ему съ выраженіемъ искренности и грубаго благородства: