-- Вы прочли письмо ко мнѣ изъ деревни. Братцевъ мнѣ сказывалъ. Да, вы правы. Тутъ я точно виноватъ -- не передъ вами, Савелій Ѳомичъ, но передъ самимъ собою, потому-что былъ слабъ, потому-что испугался толковъ, пересудовъ и насмѣшекъ. Вы правы, я поступилъ дурно, даже болѣе, чѣмъ дурно. Что же касается до жены моей, то хоть она и не знатнаго рода, но по сердцу и добротѣ своей стоитъ любой барыни.
И онъ для большей силы ударилъ такъ кулакомъ по столу, что стекла зазвенѣли.
-- Что же вамъ отъ меня угодно, Алексѣй Ѳедорычъ?
-- Я завтра уѣзжаю въ деревню, а деньги свои я потерялъ, прибавилъ онъ съ замѣшательствомъ: -- одолжите мнѣ на двѣ недѣли рублей пятьдесятъ серебромъ, если можете.
-- Извольте, на двѣ недѣли могу.
Савелій Ѳомичъ всталъ и подошелъ къ конторкѣ.
-- Не безпокойтесь, ненужно, сказалъ вдругъ, вспыхнувъ, Алёша, какъ-будто какая внезапная мысль вдругъ смутила его, и двинулся къ дверямъ.
-- Алёша! Алёша! что это съ тобою? да развѣ я жалѣю, что ли? Или ты меня обидѣть хочешь?
-- Савелій Ѳомичъ, я все разсказалъ и объяснилъ вамъ, а вы не перемѣнили со мною вашего сухаго тона. Это тоже нехорошо, Савелій Ѳомйчъ, и я лучше соглашусь пѣшкомъ дойдти до Москвы, чѣмъ взять деньги отъ васъ, когда вы мнѣ даете ихъ съ сердцемъ. Это нехорошо, Савелій Ѳомичъ.
-- Виноватъ, виноватъ, Алёша, не сердись! сказалъ ему Савелій Ѳомичъ и потомъ сквозь слезы прибавилъ: -- какъ жаль, что ты женатъ, Алёша!