Алёша поглядѣлъ на него изумленными глазами, и догадался ли онъ, или такъ сердце у него переполнилось, только онъ крѣпко сжалъ Савелья Ѳомича въ своихъ объятіяхъ.
На другой день онъ уѣхалъ.
VIII.
Еще переѣздъ.
Послѣ отъѣзда Алёши, жизнь въ маленькой квартирѣ Савелья Ѳомича потекла своимъ прежнимъ чередомъ, только со-дня-на-день грустнѣе. Отецъ, попрежнему, въ извѣстные часы уходилъ со двора и въ извѣстные возвращался, Лиза, какъ и прежде, занималась хозяйствомъ: казалось, все было рѣшительно какъ и прежде, а на дѣлѣ выходило, что многое измѣнилось въ ихъ маленькомъ быту. Лиза замѣтно грустила; на глаза ея по-временамъ, ни съ того, ни съ другаго накатывались слезы. Савелій Ѳомичъ становился съ каждымъ днемъ подозрительнѣе и хотя употреблялъ всѣ усилія, чтобъ скрыть это отъ Лизы, однакожь она догадывалась и видимо страдала. Сверхъ-того, старикъ сталъ раздражителенъ, чего съ нимъ прежде никогда не бывало. Каждая малость сердила его, и хотя врожденная доброта всегда брала подъ конецъ верхъ но царапины все-таки оставались, и, царапинка за царапинкой, образовывали наконецъ цѣлую рану. Уже не съ веселымъ лицомъ, какъ прежде, возвращался онъ къ обѣду, такъ-что, глядя на него, можно было подумать, что ему неизвѣстна усталость -- нѣтъ, на лицѣ его теперь каждый разъ, когда онъ приходилъ домой, оставались явные слѣды утомленія. Онъ вдругъ какъ-то постарѣлъ замѣтно, какъ старѣютъ вообще почти всѣ пожилые люди: все бодры, веселы и здоровы, а вдругъ какое-нибудь горе, заботы, страданія, и -- смотришь -- они мгновенно постарѣли, и яснымъ становится тогда, что свѣжесть ихъ была призрачная, а не дѣйствительная, что состояла она только въ улыбкѣ на устахъ, въ довольствѣ во взорахъ и исчезла вмѣстѣ съ улыбкою и довольствомъ. Лиза не встрѣчала его уже болѣе своимъ хохотливымъ смѣхомъ, не играла съ нимъ, какъ малый, шаловливый ребенокъ; она вздрагивала, когда раздавался звонъ колокольчика и шла отпирать ему какъ виноватая, потому-что знала, что на нее устремятся проницательные взоры. Чего прежде съ ней никогда не бывало, она стала робѣть передъ отцомъ и все потуплялась, или смотрѣла въ другую сторону, когда или онъ заговаривалъ съ нею, или она съ нимъ. Но никогда не чувствовала она большаго принужденія, какъ въ тѣ минуты, когда отецъ былъ съ нею ласковъ и нѣженъ, и самъ заводилъ разговоръ; она не знала тогда, какъ и отплатить ему. Это напоминаніе прежняго обращенія было праздникомъ для нея; она это чувствовала и удвоенными ласками хотѣла бы отвѣчать ему, но сознаніе этого желанія, стараніе, съ какимъ она ласкалась къ нему, убивали всю свѣжесть, всю внезапность порыва, и на сердцѣ оставалось непріятное впечатлѣніе. Такимъ-образомъ, въ ихъ отношенія вкралась вѣжливость -- самое разъединяющее начало между двумя любящими другъ друга существами. У нихъ между собою было много ссоръ, даже объясненій, и имя Евграфа Матвѣевича произносилось уже прямо, безъ всякихъ приготовленій, и все это, какъ обыкновенно, кончалось слезами со стороны Лизы и взаимнымъ примиреніемъ. Вообще, у нихъ было грустно; по-большей-части, они оба молчали. Савелій Ѳомичъ барабанилъ пальцами по столу и по-временамъ глубоко-глубоко вздыхалъ -- тоже недавно принятая у него привычка. Лиза, повидимому, всегда что-нибудь дѣлала, шила или читала, а на дѣлѣ не шила и не читала, а все думала, что вотъ, дескать, они теперь молчатъ, такъ чтобъ старикъ не обидѣлся какъ-нибудь, и она ломала голову, какъ бы завести разговоръ съ нимъ. Разъ какъ-то, взглянувъ на страдальческое выраженіе лица его, она, потому ли, что пришло ей что-нибудь въ голову, или просто жаль ей стало своего многолюбящаго папочку, она подошла къ нему, схватила обѣими руками его посѣдѣлую голову и, рыдая, стала цаловать ее. Старикъ испугался, расчувствовался, называлъ ее и цыпкой и ангелочкомъ, сталъ-было разспрашивать ее, но увидѣлъ, что безполезно разспрашивать, что дѣло было и безъ того ясно, и ограничился однѣми ласками: "Ангелъ мой, цыпочка моя ненаглядная!" говорилъ онъ ей: "что за дьяволъ вмѣшался въ судьбу нашу? Все пропадай, цыпка, все сгинь, все, что я для тебя и себя готовилъ, будь только ты счастлива; все для тебя сдѣлаю; говори, говори, цыпка, радость моей старости, чего ты хочешь?" Но бѣдная дѣвушка только плакала и рыдала, и ни одного слова, ни одного признанія не могъ добиться отъ нея разнѣжившійся отецъ.
Вотъ, какую безотрадную жизнь повели они съ-тѣхъ-поръ, какъ уѣхалъ Алёша! Его шумливое присутствіе развлекало ихъ иногда по-крайней-мѣрѣ; въ домѣ все-таки было какъ-то оживленнѣе. Теперь у нихъ въ комнатахъ царствовала невозмутимая тишина. Савелью Ѳомичу опротивѣлъ его уголъ, и какъ-только была хорошая погода, онъ шелъ гулять, звалъ съ собой Лизу, и они оба, по-большой-части молча, отправлялись куда-нибудь подальше. Внѣ дома Для Савелья Ѳомича было тоже невеселѣе: онъ долженъ былъ встрѣчаться съ лицами, которыя ему опостылѣли. Ему все казалось, что многіе изъ его товарищей уже знаютъ объ его заботахъ и подтруниваютъ надъ нимъ, хотя на самомъ дѣлѣ никто и не думалъ надъ нимъ подтрунивать. Если онъ замѣчалъ, что кто-нибудь изъ нихъ шептался другъ съ другомъ, то непремѣнно подозрѣвалъ, что это о немъ они шепчутся и что непремѣнно произносится у нихъ одно дорогое для него имя -- и сердце его болѣзненно сжималось, и весь гнѣвъ обрушивался на головку отсутствующей Лизы. Онъ снова началъ избѣгать всякихъ разговоровъ съ Ѳаддеемъ Ѳаддеевичемъ, но никакъ не могъ избѣгнуть сношеній съ неизбѣжнымъ Евграфомъ Матвѣевичемъ. Молодой человѣкъ, со времени отъѣзда своего друга, Потасовкина, какъ-то похорошѣлъ въ мнѣніи о самомъ себѣ. Онъ почувствовалъ, что между имъ и Савельемъ Ѳомичемъ существуетъ теперь связь и каждый разъ, какъ только представлялся къ тому случаи, напоминалъ ему объ этой связи. Онъ часто заговаривалъ съ Савельемъ Ѳомичемъ, и съ чего бы ни начался разговоръ его, съ погоды ли, или съ дѣла весьма нужнаго, но ужь всегда оканчивался другомъ его Потасовкинымъ. "Желательно бы знать, гдѣ теперь нашъ Алёша, Савелій Ѳомичъ?", Говаривалъ онъ въ первые дни послѣ отъѣзда Потасовкина. Когда же, по его разсчетамъ, другъ его долженъ былъ прибыть въ свою Крутиловку и онъ уже сообщилъ объ этомъ Савелью Ѳомичу, то началъ освѣдомляться о письмѣ, что, дескать, скоро ли мы съ вами письмо получимъ отъ Алёши, Савелій Ѳомичъ, а потомъ уже просто сталъ спрашивать: "что, Савелій Ѳомичъ, не получали еще письма отъ Алёши?" и всегда прибавлялъ: "я еще никакого не получалъ-съ"...
Но здѣсь авторъ чувствуетъ потребность въ небольшой оговоркѣ. Да не подумаетъ читатель, что Евграфъ Матвѣевичъ былъ идіотъ какой-нибудь и умѣлъ считать только долгомъ и лестной обязанностью, и разговаривать только о своемъ другѣ Потасовкинѣ. Евграфъ Матвѣевичъ былъ такой же молодой человѣкъ, какъ и прочіе молодые люди, не лучше и не хуже, и въ своей компаній, среди своей братьи-молодежи, былъ весьма-пріятнымъ собесѣдникомъ. Онъ былъ образованнѣе многихъ своихъ сверстниковъ, имѣлъ, кромѣ жалованья, кой-какіе посторонніе доходы отъ матери, и потому одѣвался всегда весьма-прилично и даже щеголевато, чаще другихъ бывалъ въ театрѣ и кандитерскихъ. Онъ былъ, что называется, добрѣйшій малый изъ всѣхъ добрыхъ малыхъ. Считать же долгомъ и лестною обязанностью -- было у него необходимостью только въ извѣстныхъ случаяхъ и съ извѣстными лицами. Что же касается до опрометчивости въ отвѣтахъ, заслужившей ему названіе вѣтеръ-метера, то она происходила у него изъ добродушія, изъ охоты угодить, а не изъ чего другаго, потому-что частную жизнь свою онъ велъ весьма-разсчетливо и считалъ послѣднюю копейку.
Разъ, недѣли полторы или двѣ спустя послѣ того, какъ уѣхалъ изъ Петербурга Алёша, Савелій Ѳомичъ задумчиво и грустно возвращался домой къ своему унылому обѣду, въ свою опостылѣвшую квартиру. Изъ должности онъ вышелъ ранѣе обыкновеннаго по одному частному дѣлу. Подошедши къ крыльцу, онъ взглянулъ на часы и увидѣлъ, что опоздалъ цѣлымъ получасомъ. "Лиза заждалась, я думаю" сказалъ онъ про себя: "ну, да за то не долго оставаться намъ на этой проклятой квартирѣ; завтра срокъ ей, и мы опять во Вторую-Роту, на прежнее мѣсто: авось тамъ лучше будетъ!.. А, можетъ-быть, и не ждетъ? подумалъ онъ вдругъ, взбираясь по первымъ ступенькамъ лѣстницы: "можетъ-быть, и рада еще, что замѣшкался." И онъ ускорилъ шаги свои. На послѣднемъ поворотѣ лѣстницы онъ услышалъ вдругъ голоса. Онъ остановился, но все смолкло, какъ-будто шаги его спугнули разговаривающихъ. Быстро взбѣжалъ онъ вверхъ по лѣстницѣ и увидѣлъ, что дверь въ его квартиру поспѣшно затворяется, но бѣлое платье Лизы успѣло мелькнуть на одинъ мигъ передъ его глазами. У противоположной двери, гдѣ жилъ Евграфъ Матвѣевичъ, раздался звонокъ, и Савелій Ѳомичъ, оглянувшись, увидѣлъ, что Евграфъ Матвѣевичъ, стоя у своей двери, свидѣтельствуетъ ему свое почтеніе.
-- Какая прекрасная погода-съ! замѣтивъ Евграфъ Матвѣевичъ, какъ-будто смѣшавшись.
Погода была вовсе-непрекрасная, но самая сѣрая; подымался вѣтеръ, и дождь висѣлъ надъ головою.