Еремѣи Ильичъ, со времени потери своего бумажника, принялъ въ понятіи дворника колосальные размѣры; въ этомъ ужь никакъ нельзя было долѣе сомнѣваться.
Нанявъ такимъ образомъ квартиру, Савелій Ѳомичъ съ облегченнымъ сердцемъ и еще бодрѣе чѣмъ прежде подходилъ къ своей старой квартирѣ, которая, какъ уже, вѣроятно, догадался прозорливый читатель, существовала во Второй-Ротѣ Измайловскаго-Полка. Это былъ маленькій домикъ дикаго цвѣта, въ которомъ всего-на-все было три небольшія комнаты, да передняя четвертая. Дворъ былъ тоже маленькій, и на немъ, параллельно домику, въ которомъ помѣщался Савелій Ѳомичъ, весело смотрѣлъ на улицу своими тремя окнами другой домикъ, такой же маленькій, такой же дикенькій и низенкій, какъ и первый. Позади обоихъ домиковъ, принадлежавшихъ, какъ можно было сейчасъ же замѣтить, одному хозяину, потому-что у нихъ было все общее, тянулись погребки, клетушки, хлѣвъ и даже зеленѣлъ маленькій-маленькій садикъ. На дворѣ вѣчно кудахтали куры, да раздавались бойкіе голосёнки игравшихъ мальчишекъ, въ рубашонкахъ разныхъ цвѣтовъ и покроевъ, въ курточкахъ, въ шинелькахъ, въ кучерскихъ шляпахъ, картузахъ, и даже просто безъ шляпъ и картузовъ. Вмѣстѣ съ мальчуганами прыгали и рѣзвились обыкновенно двѣ или три дѣвочки въ косичкахъ съ бантиками, въ панталончикахъ и съ разорванными, полинявшими отъ солнца и болѣе уже негодными для маменьки зонтиками въ рукахъ. Все это съ давнихъ поръ веселило и радовало сердце Савелія Ѳомича, и когда онъ подходилъ къ своей квартиркѣ, ему стало вдругъ невыразимо-грустно при мысли, что вотъ, дескать, завтра, въ-слѣдствіе непредвидѣнныхъ обстоятельствъ, онъ долженъ будетъ покинуть свой отрадный уголокъ, въ которомъ протекли лучшіе дни его жизни, который видѣлъ его слезы и его радости и съ которымъ онъ не разставался въ-продолженіе семнадцати лѣтъ.
Впрочемъ, предаваться долго безплодной грусти было вовсе не въ характерѣ Савелья Ѳомича. Онъ тряхнулъ своею посѣдѣлою головою, съ особеннымъ удареніемъ стукнулъ синимъ зонтикомъ о деревянный тротуаръ, и снова добродушная, уповательная улыбка озарила доброе, почтенное лицо его. Онъ даже рѣшился на одну продѣлку, доставлявшую въ прежнія времена ему необыкновенное удовольствіе, къ которой, впрочемъ, въ послѣднее время присоединялись нѣкоторые другіе виды. Недоходя нѣсколько шаговъ до своей квартиры, онъ сошелъ съ деревяннаго тротуара и сталъ около домиковъ подходить къ своимъ тремъ окнамъ, но такъ подходить, какъ-будто хотѣлъ кого-то подкараулить. Окна всѣ были открыты; первое съ той стороны, съ которой подходилъ Савелій Ѳомичъ, смотрѣло на свѣтъ Божій изъ его кабинета и не было занавѣшено. Другія два косились изъ маленькой залы и были занавѣшаны бѣлыми каленкоровыми сторами. "Ахъ, она плутъ дѣвка!" подумалъ Савелій Ѳомичъ и строго покачалъ головою.-- "Вѣчныя у ней проказы на умѣ. Правду, правду говоритъ мнѣ Ѳаддей Ѳаддеичъ". Тихонько отодвинулъ онъ стору -- въ залѣ было пусто, только въ другой комцатѣ подальше ему послышалось, будто кто шептался, и только изрѣдка сквозь этотъ шопотъ прорывался звонкій дѣвическій хохотъ. Савелій Ѳомичъ медленно поднялъ стору, просунулъ голову вмѣстѣ съ высокимъ картузомъ своимъ въ залу, такъ-что желѣзный прутъ, которымъ изстари тяготѣетъ къ землѣ всякая благоразумная стора, очутилась у него прямо на затылкѣ, и сталъ наблюдать, что у него дѣлается въ квартирѣ. Все было тихо. "Нѣтъ, это мнѣ послышалось", подумалъ онъ: "это Ѳекла въ кухнѣ жаритъ, такъ оно и шипитъ. И столъ накрытъ, все какъ слѣдуетъ. Славная она у меня хозяйка!"
Въ-самомъ-дѣлѣ, посреди комнаты кокетливо стоялъ круглый столикъ, накрытый бѣлою скатертью на два прибора; съ одной стороны гордо возвышался графинъ съ водою, но бокамъ котораго блестѣли два стакана; съ другой красовались круглая стеклянная солонка, полная мелко-натолченой соли съ искусно-оттиснутою звѣздою на поверхности посредствомъ донышка граненой рюмки, и фарфоровая масляница въ образѣ утки съ розовыми крыльями. На самой серединѣ стола стоялъ такъ-называемый кабачокъ съ тремя графинчиками, наполненными разными жизненными эликсирами, противъ которыхъ могутъ развѣ возставать одни только гомеопаты -- водкою, уксусомъ и перцомъ и съ одной стеклянной горчичницой, тоже изобиловавшей, своего рода жизненной силой. Все это было разставлено на столѣ съ соблюденіемъ самой строгой симметріи и съ необыкновеннымъ разсчетомъ. Такъ, напримѣръ, на томъ мѣстѣ, гдѣ на скатерти была дырочка, поставленъ былъ графинъ, а утка стояла на небольшомъ пятнышкѣ въ пятакъ, такъ-что постороннему человѣку и въ голову бы не пришло подозрѣвать скатерть въ пятнѣ и дырочкѣ. Къ одному прибору было придвинуто мягкое вольтеровское кресло, а у другаго скромно стоялъ соломенный стулъ, выкрашенный подъ орѣховое дерево. Во всей комнатѣ царствовала чистота необыкновенная и удивительный порядокъ; мебель была расположена съ такимъ искусствомъ, что вовсе не замѣтно было, какъ изъ немногаго старались сдѣлать и точно сдѣлали многое и прямо бросалось въ глаза, что все это было дѣло рукъ женщины, и непремѣнно молоденькой женщины.
Но ко всему этому Савелій Ѳомичъ уже давнымъ-давно привыкъ и въ эту минуту вовсе не восхищался кокетливымъ видомъ своей квартиры, а только прислушивался, что въ ней дѣлалось. Вдругъ зашумѣло платье, и въ залѣ очутилась, какъ-будто кто толкнулъ ее туда, стройная, бѣленькая блондинка съ вздернутымъ носикомъ, съ блестящими глазками и тучною, тучною золотистою косою. Увидѣвъ Савелія Ѳомича, она будто застыла на мѣстѣ, но на одну секунду только. Въ другую она была уже около него.
-- Папочка! папочка! гдѣ вы это пропадали? говорила дѣвушка суетясь возлѣ него и снимая съ него картузъ:-- ахъ, какой вы, мокрый, папочка! настоящая мокрая курица! Вотъ я васъ выжму, погодите!
И, хохоча, она стала жать его въ своихъ объятіяхъ такъ-что старику больно стало.
-- Полно, Лиза, ты меня душишь; полно, цыпка, говорилъ весело старикъ.-- Дай-ка лучше мнѣ картузъ, цыпка, я вотъ прійду къ тебѣ; совсѣмъ уморился.
-- Зачѣмъ обходить, папочка? полѣзайте въ окно!
-- Поди ты, взбалмошная...