-- Хорошо-съ, хорошо-съ, я постараюсь... чтобъ вы получили награду... Прощайте-съ!
-- Мое почтенье, Лизавета Савельевна; только о нашемъ разговорѣ вы не говорите папенькѣ. Пусть это будетъ между нами, присовокупилъ онъ, любезно улыбаясь.
-- О! конечно-съ! это останется между нами, сказала Лиза, тоже улыбаясь.
Евграфъ Матвѣевичъ, поклонившись Лизѣ, вошелъ къ себѣ и сталъ запирать дверь. Лиза тоже двинулась къ своей двери; но Савелій Ѳомичъ, сдѣлавъ три прыжка и одно отчаянное сальто-мортале, лежалъ уже на диванѣ съ сильно-бьющимся сердцемъ. Онъ былъ какъ въ чаду. Онъ не могъ связать двухъ идей отъ удивленія. Между-тѣмъ, въ залѣ Лиза ходила скорыми шагами, и черезъ растворенную дверь передъ нимъ мелькало ея бѣлое платье. Потомъ онъ услышалъ, что что-то упало въ залѣ, какъ-будто палка, и бѣлое платье снова мелькнуло въ глазахъ его. Потомъ опять все стихло, потомъ черезъ нѣсколько минутъ раздались тихія всхлипыванія. И взволнованному старику стало теперь все ясно, все сердце его любимой дочки раскрылось теперь передъ нимъ, и въ каждой кровавой каплѣ, которыми оно было покрыто, онъ видѣлъ ея невинность и приговоръ себѣ.
"Бѣдная, бѣдная цыпка!" шепталъ онъ про-себя, дрожа всѣмъ тѣломъ. "Поклепали мы тебя, мою милую! Ясно, это первое свиданіе, и пошла-то на него она потому, что я такъ варварски запретилъ ей видѣться съ нимъ, ожесточилъ, ожесточилъ противъ себя это мягкое сердечко, которое одного меня только любило. Что она его любитъ? Да вѣдь я, старый дуракъ, своими подозрѣніями, своими оскорбительными намеками вбилъ ей эту любовь въ голову. Безъ меня она и не подумала бы влюбиться въ такого пошлаго человѣка. А онъ-то, онъ-то, болванъ! Она чуть не на колѣняхъ проситъ у него одного слова любви, въ ротъ кладетъ ему, что влюблена въ него, а онъ о па-пень-кѣ! Болванъ ты этакой! я бы тебя, да и папеньку-то вмѣстѣ разложилъ... И съ чего я взялъ все это? Ахъ, этотъ Ѳаддей Ѳаддеевичъ! Да и я-то, я-то хорошъ! Старый дуракъ! Погубилъ дочь свою! Что я стану теперь дѣлать? Вѣдь она несчастна! Что дѣлать? Какъ быть?.."
Долго еще разсуждалъ онъ такимъ образомъ, прислушиваясь къ тихимъ, несмолкаемымъ всхлипываніямъ своей дочери. Волненіе его мало-по-малу стихало, и болѣе-спокойныя мысли стали зараждаться въ головѣ его.
"Еще можно поправить мою глупую ошибку" продолжалъ онъ разсуждать самъ съ собою. "Женить ихъ! А почему бы не женить? Она его любитъ. Ее невозможно не полюбить. Если ему только позволить, такъ онъ ее изо всѣхъ силъ своихъ любить станетъ. Для меня онъ былъ бы хорошимъ зятемъ; онъ и теперь благоговѣетъ передо мною. Вѣдь до проклятыхъ наущеній проклятаго Ѳаддея Ѳаддеевича я же любилъ его. Ну, опрометчивъ -- эка важность! Молодъ, потому и опрометчивъ. Человѣкъ онъ смирный, рачительный... Право, женю ихъ. Полно, полно тебѣ сокрушаться и плакать, мой цыпленочекъ: скоро утру я твои хорошенькіе глазки, скоро будешь ты счастлива! Да... я все это обдѣлаю!" рѣшилъ онъ про себя, потирая руки.
Весь вечеръ старикъ былъ чрезвычайно-веселъ и не могъ посидѣть на мѣстѣ. Онъ расхаживалъ по комнатѣ, потиралъ себѣ руки, шевелилъ губами, улыбался. Глядя на него со стороны, каждый бы подумалъ, что онъ сбирается выкинуть какую-нибудь славную штуку. О случившемся ни слова. Съ Лизой онъ обходился, какъ-будто между ними не происходило никакой ссоры. Пошагавъ по комнатѣ, онъ иногда подходилъ къ ней, бралъ въ обѣ руки ея маленькую бѣлокурую головку, цаловалъ ей локоны, лобъ, глаза, а иногда просто -- походитъ, походитъ, пошепчется самъ съ собою, да и потреплетъ дочку по плечу, или по щекѣ, шепнувъ ей, "цыпка ты этакая!". Лиза не могла надивиться такой перемѣнѣ, но была рада ей, потому-что нуждалась въ сочувствіи, въ чьихъ-нибудь ласкахъ. Ей вдругъ захотѣлось во всемъ признаться отцу, и она нѣсколько разъ собиралась уже произнести первое слово, но старикъ отклонялся отъ всякаго объясненія. Онъ теперь наизустъ зналъ свою дочку, онъ зналъ, что она ему во всемъ признается, и всякій разъ, какъ ожидалъ этого, принималъ серьёзное выраженіе, или отходилъ отъ Лизы, и признаніе уползало назадъ въ лизино сердце.
На другой день, они стали перебираться. Когда, къ вечеру, вся мебель была уже перевезена и навьючивали послѣдній возъ разнаго рода скарбомъ, Савелій Ѳомичъ вышелъ на крыльцо и въ ожиданіи Лизы, остававшейся еще на квартирѣ, сталъ смотрѣть, какъ извощикъ увязывалъ веревками наваленные на возъ пожитки. Въ это время неизбѣжный Евграфъ Матвѣевичъ возвращался откуда-то домой и, увидѣвъ Савелья Ѳомича на крыльцѣ, молча ему поклонился и поспѣшилъ-было, во избѣжаніе всякаго разговора съ строптивымъ старикомъ, котораго онъ со времени послѣдней сцены уже просто боялся, взлетѣть къ себѣ въ четвертый этажъ, какъ былъ на всемъ лету остановленъ слѣдующей фразой:
-- А! Евграфъ Матвѣичъ! очень-радъ, что встрѣчаюсь съ вами; сама судьба сводитъ насъ другъ съ другомъ. Ну, прощайте, Евграфъ Матвѣичъ. Мы перебрались. Надѣюсь, вы обрадуете насъ завтра своимъ посѣщеніемъ и принесете намъ такую же славную бабу, какъ и прежде, а?