Так прошла неделя. Ламара тайком плакала и не позволяла убирать Кинтошкину миску.
Жизнь в доме Датико Гопадзе, конечно, не остановилась. По-прежнему бывали гости, и они-то и подметили, что сам дух застолья изменился. На вопросы Датико отшучивался. Признаться кому бы то ни было в истинной причине огорчения означало вызвать все тот же недопустимый смех: у Датико Гопадзе траур по коту!
И все же по прекрасной старинной Гунибской улице пополз слушок, и сразу, сами понимаете, заработало воображение.
А в милом, уютном, убранном коврами доме поселилась пустота и необъяснимый в зное лета холодок. Неприятно стало возвращаться домой. Уже с порога по выражению лица было ясно — не пришел!
То и дело вспыхивали мелкие стычки, но, как ни странно, взаимное раздражение быстро рассеивалось. Просто каждый понимал, отчего это!
Когда глава дома начинал сыпать замечаниями: почему лобио не досолено, да почему зелень вялая, мама, всем на диво, обходила это молчанием. Одна бабушка держалась ровно. А перед ней заискивали в надежде, что она, как это всегда бывало, что-либо совершенно неожиданное скажет или хотя бы это свое «подожди-подожди». Но бабушка никак не обнаруживала своих чувств, в чем сказывалась и мудрость, и такт, и глубокая любовь к близким.
Никто не заметил, как убрала она все, что могло напомнить Кинтошку: грецкий орех, бумажную мышь и самую последнюю его игрушку — пробку от шампанского. Этой забавой, которую придумал сам кот, Ламара поражала гостей. Покажет пробку и кинет. Кинто бежит, находит и приносит ей в зубах. Несет не спеша, плавно покачиваясь на ходу, точно тушу оленя тащит.
Больше всех страдал Датико. Что таил он в душе, никто не знал, но было совершенно очевидно, что этому жизнепоклоннику недостает «бандита».
Однажды глядя, как плачет дочь, он не стал стыдить ее, как это делает мать, а как бы еще и поощрил, поплачь, мол, детка, поплачь и за меня… Нечто подобное выражало в эти минуты его лицо.
В конце концов он не выдержал и, пыхтя и вздыхая, сказал жене: