Удивленіе молодого гиганта было такъ наивно, что Гольмсъ не вытерпѣлъ и расхохотался.
-- Вы живете въ другомъ мірѣ, мистеръ Овертонъ,-- вы ведете болѣе пріятную и здоровую жизнь, чѣмъ я. Мнѣ приходится по своей спеціальности проникать въ различныя общественныя сферы, но я счастливъ, что могу сказать вамъ, что до сихъ поръ мнѣ не приходилось имѣть дѣла съ міромъ спортсменовъ. Я за это и уважалъ спортъ, считая его самымъ лучшимъ во всей Англіи. Но вашъ визитъ доказываетъ мнѣ, что и въ этой сферѣ можетъ понадобиться моя помощь. Прошу васъ, мистеръ Овертонъ, разсказать мнѣ подробно и спокойно, въ чемъ заключается ваше дѣло. Скажите мнѣ также, чѣмъ могу я вамъ быть полезенъ?
Лицо Овертона приняло напряженное выраженіе, какое бываетъ у людей, привыкшихъ работать болѣе мускулами, нежели умомъ, и онъ съ большими запинками разсказалъ намъ нижеслѣдующее:
-- Вотъ какъ это было, мистеръ Гольмсъ. Какъ я уже сказалъ вамъ, я -- руководитель состязанія. Кембриджъ состязается съ Оксфордомъ. Самый лучшій игрокъ у меня -- Годфри Стаунтонъ. Матчъ назначенъ на завтрашній день. Пріѣхали мы въ Лондонъ вчера и остановились въ гостинницѣ Бентли. Въ десять часовъ вечера я обошелъ всѣ комнаты: мои ребята всѣ спали. Я -- сторонникъ строгой тренировки и требую, чтобы мои ребята хорошо спали; безъ этого на призъ и разсчитывать нечего. Прежде чѣмъ лечь спать, я сказалъ нѣсколько словъ Годфри. Онъ мнѣ показался блѣднымъ и взволнованнымъ. Я спросилъ, что съ нимъ такое, а онъ отвѣтилъ, что здоровъ, только голова болитъ. Я простился съ нимъ и ушелъ къ себѣ. Полчаса спустя, приходитъ ко мнѣ швейцаръ и говорить, что къ Годфри приходилъ съ запиской какой-то малый съ бородой. Годфри еще не спалъ, и ему отнесли письмо въ номеръ. Онъ какъ прочелъ письмо, такъ и шлепнулся на кресло, точно его кто по башкѣ треснулъ. Швейцаръ испугался и хотѣлъ было итти за мною, но Годфри остановилъ его, выпилъ стаканъ поды и немножко успокоился. Потомъ онъ сошелъ съ лѣстницы, поговорилъ немножко съ бородатымъ человѣкомъ, который дожидался въ передней, а затѣмъ они оба ушли. Швейцаръ вышелъ и поглядѣлъ ему вслѣдъ: они чуть не бѣгомъ бѣжали по Странду. Я былъ въ комнатѣ Годфри нынче утромъ. Вещи его какъ были, такъ и лежатъ, а постель его не смята,-- значить онъ не ложился. Стало быть, появленіе этого бородатаго человѣка было для него неожиданностью. Съ тѣхъ поръ о Годфри нѣтъ ни слуху ни духу. И ужъ не думаю, что онъ когда-либо вернется. Годфри былъ настоящій спортсменъ, спортсменъ до мозга костей. Онъ не только не ушелъ бы наканунѣ матча, но и не покинулъ бы меня въ затруднительныхъ обстоятельствахъ. Должно быть, надъ нимъ стряслась какая-нибудь большая бѣда. Мы такъ думаемъ, что онъ исчезъ навсегда, и мы его никогда больше не увидимъ.
Гольмсъ съ напряженнымъ вниманіемъ слушалъ этотъ странный разсказъ.
-- Какъ же вы поступили?-- спросилъ онъ.
-- Я думалъ, что Стаунтонъ уѣхалъ въ Кембриджъ и телеграфировалъ туда, но получилъ отвѣть, что въ Кембриджѣ его никто не видалъ.
-- А развѣ онъ могъ уѣхать въ Кембриджъ?
-- Да, могъ. Есть вечерній поѣздъ, который отходить въ четверть двѣнадцатаго.
-- Но по вашему выходить, что онъ не уѣхалъ на этомъ поѣздѣ?