Французскій офицеръ пожалъ плечами и началъ осматриваться съ недовольнымъ видомъ. Онъ и его капралъ ослабѣли отъ морской болѣзни и чувствовали себя такъ скверно, какъ чувствуетъ себя каждый французъ, когда замѣтитъ, что Франція скрылась у него изъ глазъ.
-- Вы что предпочитаете: ѣхать съ нами въ Америку, или вернуться во Фраицію?
-- Вернуться во Францію, если это возможно. О! мнѣ необходимо вернуться, хотя бы для того, чтобы сказать словечко этому болвану, пушкарю.
-- Ну, мы вылили ведро воды на его фитиль и порохъ, такъ что онъ, пожалуй, и не виноватъ. А вонъ тамъ -- Франція; видите, гдѣ туманно!
-- Вижу! вижу! Ахъ! еслибы опять тамъ очутиться!
-- Тутъ у насъ лодка. Можете ее взять.
-- Боже, какое счастье! Капралъ Лемуанъ, лодка! Плывемъ сію минуту!
-- Но вамъ еще нужно захватить кое-что. Господи! Кто же такъ ѣдетъ въ путь? М-ръ Томлинсонъ, спустите-ка имъ по боченку воды, сухарей и мяса въ ту лодку! Джефферсонъ, вынеси на корму два весла! Ѣхать не близко, и вѣтеръ вамъ въ лицо; но погода недурна, и завтра къ вечеру можете быть на мѣстѣ.
Скоро французы были снабжены всѣмъ, что могло имъ потребоваться, и отчалили, махая шляпами, съ восклицаніями: счастливаго пути! Корабль сдѣлалъ поворотъ, вновь направивши бушпритъ на западъ. Еще нѣсколько часовъ была видна лодка, казавшаяся все меньше на вершинахъ волнъ; но, наконецъ, она исчезла въ туманѣ, а съ нею исчезло послѣднее звено, соединявшее бѣглецовъ со Старымъ Свѣтомъ, который они покидали.
Пока все это происходило, человѣкъ, лежавшій безъ чувствъ у мачты, приподнялъ вѣки, отрывисто вздохнулъ, а затѣмъ совершенно открылъ глаза. Кожа его походила на сѣрый пергаментъ, крѣпко обтягивавшій кости, а по рукамъ и ногамъ, выставлявшимся изъ подъ платья, его можно было принять за болѣзненнаго ребенка. Однако, несмотря на всю его слабость, взглядъ большихъ черныхъ глазъ былъ властный и полный достоинства. Старый Катина вышелъ на палубу; при видѣ больного и его одежды, онъ кинулся къ нему, почтительно приподнялъ его голову и уложилъ ее на свое плечо.