Все это де-Катина объяснялъ Адели въ тотъ осенній день, стараясь отвлечь ея мысли отъ печалей прошлаго и отъ долгаго, тоскливаго пути, который предстоялъ имъ. Она, привыкшая къ сидячей жизни въ Парижѣ и къ мирнымъ картинамъ Сенскихъ береговъ, съ изумленіемъ смотрѣла на рѣку, на лѣса и на горы и въ ужасѣ хваталась за руку мужа, когда, брызгая пѣною съ веселъ, мимо проносился челнокъ, полный дикихъ Алгонкинцевъ, одѣтыхъ въ кожи, съ лицами, исполосовавными бѣлой и красной краской. Снова рѣка изъ голубой стала розовою, снова старая крѣпость одѣлась въ пурпуръ заката, и снова двое изгнанниковъ сошли въ свои каюты съ обращенными другъ къ другу словами ободренія на устахъ и съ тяжкими думами въ душѣ. Койка де-Катина помѣщалась около одного изъ пушечныхъ люковъ, и онъ имѣлъ обыкновеніе не закрывать этого люка на ночь, такъ какъ рядомъ находился камбузъ (кухня), гдѣ происходила стряпня на весь экипажъ, и воздухъ былъ сухъ и удушливъ. Въ эту ночь ему не удавалось уснуть, и онъ ворочался подъ одѣяломъ, измышляя всякія средства уйти съ этого проклятаго корабля. Но если даже и убѣжать, то куда дѣться? Вся Канада была для нихъ закрыта; лѣса на югѣ полны свирѣпыхъ индѣйцевъ. Въ англійскихъ колоніяхъ, правда, они могли-бы свободно исповѣдовать свою вѣру, но что сталъ бы дѣлать онъ съ женою, безъ друзей, чужой среди чужого народа? Не измѣни имъ Амосъ Гринъ, все устроилось бы отлично. Но онъ ихъ покинулъ. Конечно, у него не было причины поступать иначе. Онъ былъ имъ чужой и безъ того ужъ не разъ оказывалъ имъ услуги. Дома его ждали семья и любимый образъ жизни. Зачѣмъ же сталъ бы онъ медлить здѣсь ради людей, съ которыми познакомился всего нѣсколько мѣсяцевъ назадъ. Этого нельзя было и требовать. И однако, де-Катина не могъ примириться со случившимся, не могъ признать что такъ и должно было быть.
Но что это такое? Надъ тихо плещущей рѣкою вдругъ послышалось рѣзкое: "Тссс!.." не плылъ ли мимо лодочникъ или индѣецъ? Звукъ повторился еще настойчивѣе. Де-Катина присѣлъ на койкѣ и сталъ оглядываться. Звукъ, несомнѣнно, шелъ изъ открытаго люка. Онъ выглянулъ; но ничего не было видно, кромѣ широкаго затона, неясныхъ очертаній судовъ и отдаленнаго мерцанія огней на Пуанъ-Леви. Онъ снова опустился на подушку; но въ это время что-то ударилось объ его грудь, а затѣмъ съ легкимъ стукомъ свалилось на полъ. Онъ вскочилъ, схватилъ съ крюка фонарь и направилъ свѣтъ его на полъ. Тамъ лежало то, что попало въ него: это была золотая булавка. Онъ поднялъ, разсмотрѣлъ ее и вздрогнулъ отъ радости. Эта булавка принадлежала когда-то ему, и самъ онъ отдалъ ее Амосу Грину на второй день по его пріѣздѣ, когда они вмѣстѣ собирались въ Версаль..
Значитъ, это былъ сигналъ, и Амосъ таки не покинулъ ихъ! Онъ одѣлся, весь дрожа отъ волненія, и вышелъ на налубу. Среди глубокаго мрака ничего нельзя было разобрать, но мѣрный звукъ шаговъ гдѣ-то на передней палубѣ показывалъ, что часовые еще тутъ. Бывшій гвардеецъ подошелъ къ борту и устремилъ взоры во тьму. Онъ увидѣлъ смутныя очертанія лодки.
-- Кто тутъ?-- прошепталъ онъ.
-- Это -- вы, де-Катина?
-- Я.
-- Мы пріѣхали за вами.
-- Богъ наградитъ васъ, Амосъ!
-- Ваша жена здѣсь?
-- Нѣтъ! но я сейчасъ разбужу ее.