Два дня Золотой Жезлъ стоялъ подъ штилемъ (отсутствіе вѣтра на морѣ) у мыса Ла-Хагъ, въ виду бретонскаго берега, занимавшаго весь южный горизонтъ. Но на третье утро подулъ рѣзкій вѣтеръ, и они начали быстро удаляться отъ земли, пока она не превратилась въ туманную полосу, сливавшуюся съ облаками. Среди свободы и простора океана, чувствуя на щекахъ своихъ дуновеніе морского вѣтра, а на губахъ -- вкусъ соли отъ брызгъ пѣны, эти преслѣдуемые люди могли бы забыть всѣ свои горести и, наконецъ, повѣрить, что имъ ничто не грозитъ болѣе отъ тѣхъ усердныхъ католиковъ, чья ревность къ вѣрѣ надѣлала болѣе вреда, чѣмъ могли бы причинить легкомысліе и злоба.
-- Я боюсь за отца, Амори,-- сказала Адель, когда они стояли вмѣстѣ передъ вантами {Ванты -- толетыя смоленыя веревки на судахъ, удерживающія мачты съ боковъ.} и глядѣли на туманное облачко, обозначавшее на горизонтѣ то мѣсто, гдѣ находилась Франція, которую имъ уже не суждено было увидѣть вновь.
-- Да вѣдь, онъ теперь въ безопасности.
-- Въ безопасности отъ жестокихъ законовъ, но боюсь, что ему не видать обѣтованной земли.
-- Что ты хочешь сказать, Адель? Дядя бодръ и здоровъ.
-- А.хъ, Амори, его сердце приросло къ улицѣ Св. Мартына, и когда его оторвали, то вырвали изъ него и жизнь. Парижъ и его торговля были для него всѣмъ на свѣтѣ.
-- Ну, онъ привыкнетъ и къ другой жизни.
-- Если бы это могло быть такъ! Но боюсь, очень боюсь, что онъ слишкомъ старъ для такой перемѣны. Онъ не говоритъ ни слова жалобы, но я читаю на лицѣ его, что онъ пораженъ въ самое сердце. Цѣлыми часами онъ смотритъ вдаль, на Францію, и слезы текутъ по его щекамъ, а волосы у него побѣлѣли въ одну недѣлю.
Де-Катина тоже замѣтилъ, что худощавый старый гугенотъ похудѣлъ еще болѣе, что глубже стали морщины на суровомъ лицѣ и что голова его клонилась на грудь, когда онъ ходилъ. Тѣмъ не менѣе онъ уже собирался высказать предположеніе, что путешествіе можетъ поправить здоровье старика, какъ вдругъ Адель вскрикнула отъ удивленія и указала на что-то за кормою слѣва. Со своими черными колонами, развѣвавшимися по вѣтру, и слабою краскою, вызванною на ея блѣдныя щеки брызгами соленой пѣны, она была такъ прекрасна, что, стоя рядомъ съ нею, онъ не видѣлъ ничего, кромѣ нея.
-- Смотри,-- сказала она,-- тамъ что-то плыветъ на морѣ! Оно сейчасъ было на гребнѣ волны.