XII
ПРИЕМ У КОРОЛЯ
Быть может, м-ль Нанон, наперсница г-жи де Ментенон, узнала кое-что об этом свидании или отец Лашез с проницательностью, свойственной его ордену, пришел к заключению, что гласность -- лучшее средство заставить короля исполнить свое намерение, -- но как бы то ни было, на следующий же день при дворе стало известно, что старая фаворитка снова в немилости и что речь идет о браке между королем и гувернанткой его детей. Это известие, шепотом передаваемое при "petit lever", подтвердилось на "grand entree" и стало предметом общего разговора к тому моменту, когда король вернулся из часовни. Яркие шелка и шляпы с перьями отправились снова в шкафы и ящики, и возвратились из изгнания темные кафтаны и скромные дамские наряды. Скюдери и Кальпернеди уступили место молитвеннику и св. Фоме Кемпийскому, а Бурдалу, в продолжение недели проповедовавший пустым скамьям, увидел свою часовню битком набитой усталыми, скучающими придворными и дамами со свечами в руках. К полудню новость облетела весь двор, за исключением г-жи де Монтеспань. Встревоженная отсутствием любовника, она осталась у себя в комнате в высокомерном уединении, ничего не подозревая о свершившемся. Многим хотелось бы передать ей эту новость, но за последнее время король стал так изменчив, что никто не решался приобрести себе смертельного врага в той, которая, быть может, через несколько дней будет снова держать в своих руках жизнь и судьбу всего двора.
Людовик, по прирожденному эгоизму, так привык смотреть на всякое событие только со стороны, касающейся лично его, что ему и в голову не могло прийти, чтобы многострадальная семья, всегда покорно выполнявшая все требования, осмелилась что-либо возразить против нового решения монарха. Поэтому он очень удивился, когда после полудня брат короля, попросив у него частную аудиенцию, вошел к нему в комнату не со свойственным ему смиренным видом и без обычной любезной улыбки, а мрачно насупившись.
Монсье представлял странную пародию на своего венценосного брата. Он был ниже него, но благодаря громадным каблукам казался высокого роста. В лице его не было привлекательности. Монсье был толст, ходил несколько вперевалку и носил громадный парик, длинные букли которого падали ему на плечи. Лицо его было длиннее и смуглее, чем у короля, нос выдавался сильнее, но глаза у него были такие же, как и у брата: большие, карие, унаследованные ими обоими от Анны Австрийской. У него не было простого и вместе с тем величавого вкуса, которым отличалась одежда монарха; платье его было увешано развевающимися лентами, шелестевшими на ходу; громадные пучки шелка совершенно закрывали ноги. Кресты, звезды, драгоценности и знаки отличия были разбросаны по всей одежде; широкая голубая лента ордена Св. Духа красовалась на его камзоле; на конце большой бант этой ленты служил ненадежной поддержкой осыпанной бриллиантами шпаге. Такова была фигура, подкатившаяся к королю, держа в руке шляпу со множеством перьев. Умом, как и наружностью, он представлял собою комичную копию монарха.
-- Что это, Монсье, сегодня вы как будто не так веселы, как обычно? -- с улыбкой проговорил король. -- Одежда у вас, правда, ярких цветов, но чело омрачено. Надеюсь, что "мадам" и герцог Шартрский здоровы?
-- Да, они здоровы, Ваше Величество, но печальны, как и я и по той же причине.
-- Вот как. А в чем дело?
-- Нарушал ли я когда-либо мой долг младшего брата, Ваше Величество?
-- Никогда, Филипп, никогда! -- говорил король, любезно кладя руку на плечо брата. -- Вы даете превосходный пример моим подданным.