-- Змея! -- прошипел он. -- О, подлая змея в траве. Я заставлю его проклинать день своего рождения.
-- Ну, ну, Лувуа! -- успокаивал король. -- Вы человек, видавший виды на своем веку, и должны бы стать философом. Пылкая юность частенько болтает больше, чем думает. Забудьте об этом. А это чье? Письмо моей дорогой девочки к мужу, принцу де Коитн. Я узнал бы ее почерк из тысячи других. Ах, милочка, она не думала, что ее невинный лепет попадет мне на глаза. Зачем читать письма, когда мне вперед известно все, что происходит в этом невинном сердце?
Он развернул душистый листок розовой бумаги с нежной улыбкой, но она исчезла, как только глаза пробежали страницу. С гневным криком, прижав руку к сердцу, вскочил король на ноги. Глаза его не отрывались от бумаги.
-- Притворщица! -- кричал он задыхающимся голосом. -- Дерзкая, бессердечная лгунья. Лувуа, вы знаете, что я делал для принцессы. Вы знаете, она была для меня зеницей ока. Отказывал я ей когда в чем-либо? Чего я не делал для нее?
-- Вы были олицетворением доброты, Ваше Величество, -- почтительно согласился Лувуа, собственные муки которого несколько утихли при виде страдания его повелителя.
-- Послушайте только, что она пишет обо мне. "Старый ворчун все такой же, только подался в коленях. Помните, как мы смеялись над его жеманством? Ну, он бросил эту привычку и хотя еще продолжает расхаживать на высоких каблуках, словно нидерландский житель на ходулях, но зато перестал носить яркие одежды. Конечно, двор следует его примеру, и потому можете себе представить, каким веселым пейзажиком стало это место. Та женщина все еще находится в фаворе, и ее платья столь же мрачны, как и одежды отца. Когда вернетесь, мы с вами уедем в наш загородный дворец и вы оденетесь в красный бархат, а я в голубой шелк. Тогда у нас будет по крайней мере свой цветной двор, несмотря на кичливость отца".
Людовик закрыл лицо руками.
-- Слышите, как она выражается про меня, Лувуа?
-- Это ужасно, государь, ужасно.
-- Она дает прозвища мне... мне, Лувуа.