-- Ваши слова слишком переполнены горечью, мадам.
-- Так же как и сердце, государь.
-- Ну, Франсуаза, будьте благоразумны, умоляю вас. Мы оба уже не молоды.
-- Очень мило с вашей стороны напоминать мне о моих годах.
-- Ах, вы извращаете смысл слов. В таком случае я принужден замолчать. Может быть, вы не увидите меня больше, мадам. Не желаете ли спросить меня о чем-нибудь до моего окончательного ухода?
-- Боже мой! -- вскрикнула она. -- И это человек? Есть ли у него сердце! Неужели это уста, шептавшие так часто мне слова нежной любви? Неужели этоглаза, смотревшие с любовью в мои? Неужели же вы в силах оттолкнуть женщину, бывшую близкой, так же спокойно, как покинуть сен-жерменский дворец, когда приготовлен другой, более роскошный? Так вот каков конец всех ваших клятв, нежных нашептываний, мольбы, обещаний... вот он, конец всему.
-- Мадам, это печально для нас обоих.
-- Печаль?! Разве на вашем лице она видна? Там только гнев на мою смелость и высказанную горькую правду; ах, даже радость, радость, что вы покончили с позорным делом. Но где тут печаль? А когда я уйду со сцены, все по-прежнему будет легко для вас... не правда ли? Вы в состоянии тогда снова возвратиться к вашей гувернантке...
-- Мадам!
-- Да, да... вам не испугать меня. Что за дело до того, что вы в силах сделать со мной? О, я знаю все. Не считайте меня слепой. Итак, вы готовы даже жениться на ней. Вы, потомок Людовика Святого, и вдова Скаррона, бедная приживалка, взятая мною к себе в дом из милости. Ах, как будут потихоньку гримасничать ваши придворные! Что будут строчить за спиной ничтожные поэты! Конечно, до ваших ушей не доходят подобного рода вещи, но друзьям вашим все это так больно.