-- Да, слава Богу. Мой девиз -- свобода совести для всех, исключая квакеров, папистов... ну, потом не люблю я женщин-проповедниц и разные там глупости.
Амос Грин расхохотался.
-- Ведь все это делается с соизволения Господа Бога, так чего же вам-то так горячо принимать к сердцу, -- проговорил он.
-- Ах, ты еще молод и глуп. Поживешь -- узнаешь. Ты еще, чего доброго, станешь заступаться и за эту нечисть, -- указал Эфраим веслом на распростертого монаха.
-- Что же, по-своему и он недурной человек.
-- Ну, конечно, и акула по-своему хорошая рыба. Нет, парень, не втирай очков. Можешь болтать, пока не свихнешь челюсти, а все же противного ветра не сделаешь попутным. Передайте-ка мне кисет и огниво, а твой приятель не сменит ли меня за веслом?
Всю ночь плыли они вверх по реке, напрягая все силы, чтобы уйти от предполагаемой погони. Придерживаясь южного берега и минуя благодаря этому главную силу течения посреди реки, они быстро продвигались вперед. Амос и де Катина были опытные гребцы; индейцы работали веслами сильно и упруго, словно тела их были выкованы из стали и железа. На всей громадной реке теперь царила глубокая тишь, нарушаемая только плеском воды о борта лодки, шелестом крыльев ночных птиц над головами путников да лишь изредка громким, отрывисто-пронзительным лаем лисиц в глубине лесов. Когда же наконец наступило утро н черные тени ночи сменились на горизонте белым цветом, беглецы были далеко и от крепости, и от погони. Девственные леса в чудном осеннем разнообразном уборе спускались с обеих сторон до самой реки, а посредине виднелся маленький остров, окаймленный желтым песком, с горящими в центре яркими красивыми цветами сумахов и еще каких-то других деревьев.
-- Я бывал здесь раньше, -- заметил де Катина. -- Помню, сделал отметку вон на том клене с толстым стволом во время последней поездки с губернатором в Монреаль. Это было еще при Фронтенаке, когда короля почитали первым лицом в государстве, а епископа только вторым.
При этом имени краснокожие, сидевшие, как терракотовые фигуры, без малейшего выражения на застывших лицах, насторожились.
-- Мой брат сказал про великого Ононтио, -- проговорил, оглянувшись, один из них. -- Мы слышали свист зловещих птиц, уверяющих, что он более не вернется из-за моря к своим детям.