-- Ононтио теперь у великого белого отца, -- ответил де Катина. -- Я сам видел его в совете, и он непременно вернется из-за моря, когда будет нужен своему народу.
Индеец покачал бритою головою.
-- Звериный месяц протек, брат мой, -- промолвил он на ломаном французском языке, -- а прежде чем наступит месяц птичьих гнезд, на этой реке не останется ни одного белого, кроме живущих за каменными стенами.
-- Что такое? Мы ничего не слыхали. Ирокезы напали на белых?
-- Брат мой, они заявили, что съедят гуронов, и где теперь гуроны? Они обратили свои лица против эриев -- и где теперь эрии? Они пошли к западу на иллинойцев -- и кто найдет хоть одно иллинойское селение? Они подняли топор на андастов -- и имя андастов стерто с лица земли. А теперь они проплясали пляску и пропели песню, от которой мало будет добра моим белым братьям.
-- Где же они?
Индеец обвел рукой весь горизонт от юга до запада.
-- Где нет их? Леса кишат ирокезами. Они словно пожар в сухой траве -- так же быстры и ужасны.
-- Ну, -- вздохнул де Катина, -- если действительно эти дьяволы сорвались с цепи, нашим в городе придется вызывать старика де Фронтенака, коли не желают поплавать в реке.
-- Да, -- произнес Амос, -- я видел его только раз, когда вместе с другими мена привели к губернатору за торговлю во владениях, которые он считал французскими. Рот у старика был стиснут, словно капкан для хорька, а подарил он нас таким взглядом, как будто намеревался сшить себе штиблеты из наших скальпов. Но все же сразу чувствовался в нем вождь и храбрый человек.