-- Вот серая шляпа того дьявола, -- указал капитан. -- Я бы пустил в него пулю, если бы не боялся понапрасну истратить заряд.
-- Я попадал в цель на этом расстоянии, -- сказал Амос, просовывая свое длинное темное ружье сквозь щель в баррикаде, перегораживающей нижнюю часть окна. -- Я готов отдать весь барыш будущего года, лишь бы свалить негодяя.
-- Это вообще на сорок шагов дальше полета пули из мушкета, -- заметил дю Лю, -- но я видал, как англичане попадали довольно удачно из таких длинных ружей.
Амос тщательно прицелился, оперши ружье на подоконник, и выстрелил. Крик восторга вырвался из груди оставшихся в живых осажденных. Фламандский Метис упал, но через минуту он был снова на ногах и вызывающе погрозил кулаком по направлению к окну.
-- Черт возьми! -- с горечью крикнул Амос по-английски. -- Пуля попала в него на излете. Все равно что погладил дьявола камешком.
-- Не чертыхайся. Амос, а попробуй в другой раз; положи еще побольше пороху, если не разорвет ружье.
Грин засыпал заряд посолиднее, выбрав из мешка хорошую круглую пулю; но когда он поднял голову, то не было ни метиса, ни индейцев. На реке ирокезский челнок летел так быстро, как только могли уносить его двадцать весел; но за исключением этого темного пятна на голубой поверхности не было видно следа врага. Они исчезли как кошмарный сон, дурное сновидение. Остались простреленная ограда, груды мертвых тел во дворе, обгоревшие коттеджи без крыш, а безмолвные леса сияли в лучах утреннего солнца, мирные и спокойные, как будто в них не бушевали в смертельном бою враги, словно вырвавшиеся из ада.
-- Честное слово, они, кажется, ушли, -- крикнул де ла Ну.
-- Берегись, не хитрость ли это какая, -- проговорил осторожный дю Лю. -- Зачем им бежать от шести людей, когда они победили шестьдесят.
Но оброчный, выглянув в другое окно, тотчас же упал на колени с поднятыми к небу руками и почерневшим от пороха лицом, бормоча слова молитвы и благодарности. Его товарищи подбежали к окну, и радостные восклицания огласили комнату. Верхний плес реки покрывала целая флотилия лодок; солнце играло на дулах мушкетов и на металлических уборах сидевших в лодках людей. Уже можно было рассмотреть белые мундиры регулярных войск, коричневые куртки "лесных бродяг", яркие одежды гуронов и алгонкинов. Все ближе и ближе подплывали они, покрывая реку во всю ее ширь и становясь виднее с каждым мигом, а далеко на южном изгибе ирокезский челнок казался маленьким движущимся пятнышком, подлетевшим вдруг к дальнему берегу и исчезнувшим под тенью деревьев. Минуту спустя оставшиеся в живых уже были на берегу, махая в воздухе шляпами, а косы лодок спасителей уже шуршали по песку. На корме передней лодки сидел морщинистый человек в большом русом парике, а на коленях у него лежала рапира с позолоченным эфесом. Он выскочил из лодки, как только киль коснулся дна, побрел по воде, разбрасывая ее своими высокими сапогами, и бросился в объятия старого вельможи.