Поэт с книгой под мышкой выскользнул из комнатки в тот момент, когда туда с поклоном входил знаменитый министр, человек внушительного вида, высокий, в большом парике, с орлиным носом. Манеры его отличались подчеркнутой вежливостью, но на высокомерном лице слишком ясно отражалось презрение к этой комнате и к той женщине, которая жила здесь. Она отлично знала отношение к ней министра, но полное самообладание удерживало ее выказать это словом или жестом.
-- Моя квартира сегодня удостоилась особой чести, -- произнесла она, вставая и протягивая руку министру. -- Не соблаговолите ли, мсье, сесть на табуретку, так как в моем кукольном домике я не могу предложить вам ничего более подходящего? Но, может, я мешаю, если вы желаете говорить с королем о государственных делах? Я могу удалиться в свой будуар.
-- Нет, нет, мадам! -- возразил Людовик. -- Я желаю, чтобы вы остались здесь. В чем дело, Лувуа?
-- Приехал курьер из Англии с депешами. Ваше Величество, -- ответил министр, покачиваясь своей тяжеловесной фигурой на трехногой табуретке. -- Дела там очень плохи, и поговаривают даже о восстании. Лорд Сандерлэнд запрашивает письмом, может ли король рассчитывать на помощь Франции, если голландцы примут сторону недовольных. Разумеется, зная мысли Вашего Величества, я не колеблясь ответил согласием.
-- Что вы такое наделали?
-- Я ответил, что может. Ваше Величество. Король Людовик вспыхнул от гнева и схватил каминные щипцы, словно намереваясь ударить ими министра. Г-жа де Ментенон вскочила с кресла и успокаивающим движением дотронулась рукой до локтя короля. Он бросил щипцы, но глаза его горели по-прежнему гневно при взгляде на Лувуа.
-- Как вы смели! -- кричал он.
-- Но, Ваше Величество...
-- Как вы смели, говорю вам. Как? Вы осмелились дать ответ на подобного рода вопрос, не посоветовавшись со мной. Сколько раз мне говорить вам, что государство -- это я, я один; что все должно исходить от меня и что я ответствен только перед Богом. Что вы такое? Мой инструмент, мое орудие. И вы осмеливаетесь действовать без моей санкции?
-- Я полагал, что предугадываю ваши желания, государь, -- пробормотал Лувуа. Все его высокомерие исчезло, а лицо стало таким же белым, как его манишка.