-- Да, но потом лишены сана.
-- Все равно, пастор всегда остается пастором.
-- Вряд ли. А как обстоит дело со свидетельством о согласии?
-- Оно у меня в кармане.
-- Значит, вы получили его хитростью. Но во всяком случае насильственное бракосочетание недействительно, и вы совершили серьезное преступление, в чем скоро убедитесь. Если не ошибаюсь, у вас будет около десяти лет поразмыслить об этом. Что касается вас, Каррютсер, то лучше было бы, если бы вы оставили свой револьвер в кармане.
-- Теперь и я вижу, что вы правы, мистер Холмс. Но когда я подумал о всех мерах предосторожности, принятых мною для ограждения этой девушки, то мысль,
что она попала во власть такого человека, затемнила мой рассудок. Ведь я любил ее, мистер Холмс, и только теперь впервые почувствовал, что значит любовь. Да, я обезумел, потому что знаю, что Вудлей -- самый наглый хвастун во всей Южной Африке, человек, имя которого приводит в ужас всех от Иоганнесбурга до Кимберли. Поверите ли, мистер Холмс, с тех пор, как эта девушка поступила ко мне, я ни разу не допустил, чтобы она одна проезжала мимо этого дома, где ее подстерегали эти негодяи, и всегда сопровождал ее на велосипеде. Я всегда держался на некотором расстоянии и надевал бороду, чтобы она не узнала меня, потому что эта порядочная и вполне приличная девушка ни за что не осталась бы у меня на службе, если бы узнала, что я езжу вслед за ней.
-- Почему вы не предупредили ее об опасности?
-- Потому что в таком случае она отказалась бы от места, а мне казалось, что я этого не перенесу. Хотя она и не могла меня полюбить, но все-таки для меня было утешением видеть ее милый образ и слышать звонкий голос.
-- И вы называете это любовью, мистер Каррютсер, -- сказал я, -- а, по-моему, это эгоизм.