-- Маленькое телесное упражнение всегда доставляет мне большое удовольствие, -- начал он. -- Вы знаете, что я кое-что смыслю в добром старом английском боксе. Иногда, это бывает очень кстати, например сегодня. Без этого искусства моя роль была бы сегодня весьма плачевна.

Я попросил его рассказать, что с ним случилось.

-- Я разыскал кабачок, который уже рекомендовал вашему вниманию, и начал там осторожно собирать интересующие меня сведения. Хозяин сказался разговорчивым малым и охотно отвечал на все мои вопросы. Вилльямсон -- старик с седой бородой, он живет один с небольшим штатом прислуги. Говорят, что он пастор или по крайней мере был им. Однако два случая за его кратковременное пребывание в замке кажутся мне не совсем подходящими для духовного лица. Я уже справлялся в консистории и получил сведения, что господин по фамилии Вилльямсон был пастором, но карьера его закончилась какой-то темной историей. Затем трактирщик рассказал мне, что по субботам в замок приезжают гости -- "очень хорошее общество, сэр" -- а один джентльмен с рыжими усами, некто Вудлей, постоянно бывает у Вилльямсона. Во время нашей мирной беседы вошел этот самый джентльмен; он сидел в соседней комнате за кружкой пива и слышал весь наш разговор. "Кто я такой, что мне нужно? С какой целью эти расспросы?" Слова так и сыпались из его уст и сопровождались довольно сильными эпитетами, перешедшими в сплошную ругань, и в конце концов он нанес мне удар кулаком, который я не успел парировать. Но зато несколько следующих минут были великолепны. Это была настоящая схватка. Вы видите, каким я из нее вышел. Что касается мистера Вудлея, то его пришлось отправить домой в карете, так хорошо я с ним расправился. Этим закончилась моя загородная прогулка, и должен сознаться, что как ни приятно я провел этот день, он принес не больше пользы, чем ваш.

В четверг мы опять получили письмо от нашей клиентки:

"Вас, наверное, не удивит, мистер Холмс, -- писала она, -- если я зам сообщу, что оставляю место у мистера Каррютсера. Даже большое жалованье не может вознаградить меня за переживаемые неприятности. В субботу я еду в Лондон и уже больше не вернусь к нему. Мистеру Каррютсеру уже прислали выезд, и потому опасности, грозившие мне на безлюдной дороге, миновали, если вообще таковые существовали.

Главная причина моего отказа от службы -- не только натянутые отношения с мистером Каррютсером; дело в том, что снова появился этот ненавистный субъект, Вудлей. Он всегда был противен, но теперь еще безобразнее; он, по-видимому, упал и сильно расшибся. Я увидела его из окна, но, к счастью, с ним не встретилась. Он долго о чем-то говорил с мистером Каррютсером, который после этого казался очень взволнованным. Вудлей, по-видимому, живет где-нибудь по соседству, потому что он у нас не ночевал, и тем не менее сегодня утром я видела, как он пробирался по саду. Он для меня отвратительнее ядовитого гада, и я не могу даже выразить словами того чувства ненависти и страха, которое мне внушает этот человек. Не понимаю, как может мистер Каррютсер выносить его присутствие даже одну минуту? Но в субботу все мои тревоги закончатся".

-- Хочу надеяться, Уотсон! -- сказал с серьезным лицом Холмс. -- Негодяи со всех сторон подстерегают бедную девушку и мы обязаны позаботиться, чтобы с ней ничего дурного не случилось во время ее последней поездки. Полагаю, нам необходимо освободиться от всех дел в субботу утром и вместе отправиться туда, дабы эта странная история не закончилась, чего доброго, трагически. Должен сознаться, что я все еще не придавал серьезного значения этому делу, оно мне казалось скорее смешным и глупым, чем опасным. Нет ничего удивительного в том, что мужчина поджидает хорошенькую девушку и следит за ней, но если он настолько робок, что даже не смел с нею заговорить и убегал при ее приближении, то вряд ли его можно считать опасным. Правда, негодяй Вудлей человек другого сорта, однако и он за исключением одного раза не беспокоил девушку, а во время последнего визита к Каррютсеру даже не обратил на нее внимания. Велосипедист принадлежит, без сомнения, к той компании, о которой говорил трактирщик, но о его личности и отношениях к прочим лицам мы знаем так же мало, как и раньше. -- Только по серьезному лицу Холмса и по тому, что, уходя, он взял с собою револьвер, я почувствовал, что за этим странным происшествием может скрываться опасность.

После дождливой ночи наступило прекрасное утро. Степь, покрытая пестрыми цветами, ласкала наши взоры, утомленные лондонскими грязными улицами и серыми домами. Мы бодро шагали по широкой песчаной дороге, вдыхая свежий утренний воздух, и наслаждались пением птиц и ароматом весны. С одного холма мы увидели запущенный замок, возвышавшийся над старыми дубами, которые, несмотря на свой почтенный возраст, все же были моложе находящегося внутри здания. Холмс показал на дорогу, извивавшуюся между бурой степью и зеленым лесом. Совсем вдали мы заметили темное пятно. Это был экипаж, ехавший по направлению к нам. Холмс был очень недоволен.

-- Я хотел приехать получасом раньше, чем она! -- воскликнул он. -- Если это ее экипаж, то, значит, она решила выехать более ранним поездом. Боюсь, Уотсон, что она проедет мимо Чарлингтона раньше, чем там будем мы.

Спустившись с холма, мы уже не могли видеть экипажа. Мы ускорили шаги, так что мои ноги, привыкшие к сидячему образу жизни; запротестовали и я стал отставать. Холмс же продолжал идти с прежней быстротой, как вдруг, опередив меня приблизительно на сто метров, он остановился и с отчаянием поднял руки. В эту минуту из-за поворота показался пустой экипаж, быстро катившийся нам навстречу; лошадь скакала галопом, вожжи тащились по земле.